Если бы наглость можно было фасовать в мешки и продавать как ценное органическое удобрение, моя соседка Жанна Леонидовна озолотилась бы еще в лихие девяностые.
Я человек привыкший ко многому. Работаю ведущим агрономом, с землей вожусь всю сознательную жизнь. Знаю всё о корневых системах, минеральных подкормках и капризах погоды.
Но вот иммунитет к человеческой наглости у меня так и не выработался, и в то майское утро моя нервная система едва не дала катастрофический сбой.
Растения — это не просто мой кусок хлеба, это моя личная отдушина. Дача для меня — исследовательский полигон. Помидоры на моих грядках вырастают такие, что ими можно убить мелкого грызуна, если метко кинуть. Крупные, сладкие, эталонные.
Соседи всегда смотрели на мой участок с нескрываемой завистью.
Я ращу дочь одна. Дашка сейчас в десятом классе, спит и видит себя в белом халате хирурга. Девочка умная, целеустремленная, но цены на хороших репетиторов по химии и биологии нынче взлетели до таких высот, что мне впору было идти грабить банк.
Деньги нужны были позарез. Каждая копейка шла в фонд будущего поступления.
Поэтому я волевым решением прекратила ежегодный аттракцион невиданной щедрости и перестала раздавать рассаду «по-соседски». Я начала ее продавать.
Кустики в тот год получились на зависть даже мне самой. Коренастые, с толстыми изумрудными стеблями, пышущие здоровьем. Дачники, измученные рыночным ширпотребом, смели мою первую партию за час.
Довольны были абсолютно все. Кроме Жанны Леонидовны.
Она — непревзойденный гений потребительского терроризма и обладательница совершенно гнилой, эгоистичной душонки.
Из той породы людей, кто придет к вам в гости, сожрет всю красную икру, а потом будет громко и демонстративно жаловаться на изжогу от вашего дешевого хлеба.
Ее жизненное кредо — паразитировать на чужом труде, прикрываясь высокопарными фразами. Она могла спокойно одолжить дорогущий секатор, вернуть его со сколотым лезвием и заявить, что «металл нынче пошел не тот, энергетика у него слабая».
Она без зазрения совести обрывала чужую малину, свесившись через забор, оправдывая это тем, что «ягодки сами ко мне тянулись».
В прошлом августе эта мадам явилась ко мне на участок с грандиозной претензией. Она нагло требовала вернуть деньги за купленные весной кусты томатов.
Причина? Держитесь крепче. «Помидоры выросли не того настроения».
Она стояла посреди моего двора и вещала на всю улицу, что листва у ее посадок была грустная. Что плоды зрели без энтузиазма. Что она, будучи чуткой и тонкой натурой, испытала жесточайший стресс и душевные терзания от их унылого вида.
И это при том, что буквально за неделю до этого скандала ее же собственный зять хвастался мне у общей колонки.
Мужик светился от счастья и рассказывал, что они закатали пятьдесят банок томатного сока и нажраться не могут, какие мясистые и вкусные вышли сорта.
Но тогда я промолчала. Дашка лежала дома с высокой температурой, я не спала вторые сутки, и у меня просто не было сил на разборки с этой базарной женщиной.
Одинокой матери порой проще сунуть купюру в зубы скандалистке, чем тратить бесценный ресурс. Я молча отдала ей деньги. Стерпела. Проглотила эту дикую несправедливость.
Но ничто не забыто. И вот наступил май следующего года.
Солнышко припекает. Птички надрываются. Я стою у своей калитки, аккуратно сортирую отборный сорт «Розовый мед» для покупателей, которые должны подъехать с минуты на минуту. Рассада — загляденье.
Скрипит соседская калитка.
Плывет. Жанна Леонидовна собственной персоной. С мягкой, липкой, как просроченный зефир, улыбочкой. В руках — вместительная пустая пластиковая тара.
Она идет так уверенно, словно весь мир задолжал ей по праву рождения.
— Анечка, доброе утречко! Боже, какие кустики! Прямо глаз радуется!
Она бесцеремонно, по-хозяйски отодвигает меня бедром от стола и запускает свои руки с обкусанными ногтями и облупившимся перламутровым лаком прямо в мой лучший, самый дорогой ящик.
— Я, пожалуй, штучек тридцать заберу. Мне как раз на две теплицы хватит.
И начинает деловито, не спрашивая разрешения, переставлять мои выпестованные стаканчики в свою коробку.
Внутри меня будто лопнула тугая струна.
Я молча накрываю ее руку своей. Очень жестко.
— Поставили на место. Развернулись. И пошли вон с моего участка.
Мой голос звучал тихо.
Ее приторная улыбка слетает с лица быстрее, чем дешевый парик на ураганном ветру. Лицо мгновенно каменеет, покрываясь некрасивыми красными пятнами злости.
— Аня, ты в своем уме? — она возмущенно хлопает глазами, пытаясь вырвать руку.
— Я за компенсацией пришла! За тот колоссальный ущерб, что я понесла в прошлом году! Из-за твоих депрессивных томатов! Ты мне эту рассаду просто обязана отдать!
Она специально берет на октаву выше, чтобы соседские уши, уже торчащие поверх заборов, не пропустили ни слова.
— Я им музыку классическую включала, чтобы они покраснели! Я с ними разговаривала! А они зеленые висели до сентября! Растить надо с душой, а не ради наживы! У них аура пробита твоей жадностью!
Я отпускаю ее руку. Беру ее пластиковую тару и очень спокойно и методично вынимаю обратно свои стаканчики. Один за другим.
Зрители замерли. Дед Матвей слева даже перестал жевать папиросу.
— Значит так, Жанна Леонидовна, — чеканю я, глядя прямо в ее бегающие, злобные глазки.
— То, что вы называете красивым словом «пробитая аура» — это банальная нехватка элементарного калия в вашей лысой, истощенной, не удобрявшейся с советских времен земле.
Ставлю первый кустик на место.
— А то, что они не краснели — это исключительно потому, что вы, в своей бесконечной жадности, воткнули их в глухую тень за сараем, лишь бы сэкономить лишний метр под посадки картошки.
Ставлю второй.
— В ботанике, Жанна Леонидовна, нет понятия «энергетика». Зато в психиатрии есть точный диагноз вашей патологической жадности и дремучей, непроходимой наглости.
Ее лицо становится пунцовым. Она открывает рот, силясь что-то сказать, но я не даю ей вставить ни звука.
— В прошлом году ваш зять тачками вывозил с участка урожай с моих «депрессивных» кустов. Я тогда отдала вам деньги только потому, что мне было физически брезгливо марать об вас руки.
Я делаю шаг на нее, заставляя эту грузную женщину попятиться.
— Но мой дом — не благотворительный фонд для хитрых, лживых соседок. Вы больше не получите от меня ни единого ржавого гвоздя. А теперь пошли вон за калитку.
— Ах ты ж!.. — она хватает ртом майский ветерок. — Хабалка! Спекулянтка! Я на тебя управу найду!
Я чуть склоняю голову набок и улыбаюсь. Холодно и безжалостно. Я понижаю голос, но ровно настолько, чтобы дед Матвей всё отлично расслышал.
— Ищите. А вот заодно санэпидемстанция и экология очень заинтересуются, как вы свой переполненный септик по ночам насосом в общую дренажную канаву откачиваете, чтобы за ассенизатора не платить.
Штраф за экологическое преступление вам навскидку посчитать или сами с калькулятором справитесь?
Жанна моргает часто-часто, будто ей прямо в глаза плеснули неразбавленным уксусом. Вся ее спесь сдувается за секунду. Страх за собственный кошелек — единственное, что работает с такими людьми.
— Змея подколодная! — злобно шипит она, поджимая хвост, и резко разворачивается к своей калитке.
— И вам не хворать! — звонко и весело кричу я ей в спину.
— Посадите в свои грядки пластиковые пивные бутылки! У них аура железобетонная и настроение всегда ровное!
Слева раздается заливистый, раскатистый смех деда Матвея, который аж по колену себя хлопнул. Нина Петровна справа одобрительно и громко застучала железным совком по эмалированному ведру, словно чествуя победителя.
В тот день я распродала всё. Соседи подходили один за другим, покупали рассаду, крепко жали мне руку, улыбаясь с пониманием. Многие оставляли сверху несколько сотен со словами «на удачу Дашке на экзаменах».
В природе закон выживания предельно прост: если агрессивный сорняк не выдрать с корнем сразу, он сожрет твои посадки, лишит их солнца и жизненных соков.
С наглыми, токсичными людьми работает точно такое же правило.