— Ты где шляешься до одиннадцати вечера?! — Надежда стояла в коридоре, скрестив руки на груди. Нет, не так — она стояла, держа в руке телефон с экраном, развёрнутым к нему. — Объясни мне вот это!
Виктор стянул куртку, повесил на крючок. Медленно. Не потому что боялся — просто сразу понял: торопиться некуда, началось.
— Что именно объяснять?
— Таня пишет, что видела твою машину у гаражей на Речной. В восемь вечера. Потом в девять. Потом её муж проезжал в десять — стоит. Ты мне сказал, что задержался на работе!
— Я был в гараже.
— В гараже! — она повторила слово так, будто он сказал что-то неприличное. — Виктор, у тебя нет там никакого гаража! Гараж — у Сашки твоего! А ты там что делал?
— У Сашки и был.
— Три часа?!
Он прошёл на кухню. Поставил чайник. Надежда топала следом, не отставая ни на шаг.
— Три часа в чужом гараже. С Сашкой. Которому ты вдруг понадобился именно вечером, когда я одна дома сижу. Ужин стоит, между прочим, с семи часов. Уже весь засох.
— Прости, не предупредил.
— Не предупредил! — она хлопнула телефоном по столу. — Виктор, я не идиотка. Я двадцать два года с тобой живу и прекрасно понимаю, когда ты врёшь.
— Я не вру.
— Тогда почему ты не отвечал на звонки?!
Он обернулся. Достал телефон из кармана, показал экран: четыре пропущенных, Надя.
— Телефон был на беззвуке. Мы с Сашкой двигатель разбирали — руки в масле, не услышал.
— В масле, — она прищурилась. — Покажи руки.
— Что?
— Руки покажи. Раз в масле был.
Виктор протянул ладони. Ногти у большого пальца правой руки — тёмная полоска, въевшаяся намертво. Она посмотрела, отвернулась. Но легче не стало — он это почувствовал по тому, как она поджала... нет, как она стиснула зубы и уставилась в окно.
— И всё равно мог написать.
— Мог. Не написал. Виноват.
— Виноват, — она повторила тихо, уже без крика. — Знаешь что самое обидное? Не то, что не написал. А то, что я тут сама с собой разговариваю, пока ты там с Сашкой своим возишься. Ужин приготовила, жду. Звоню — молчишь. И начинаю думать всякое.
— Всякое — это что?
Она не ответила. Взяла тарелку с плиты, поставила перед ним.
— Ешь. Пересохло уже всё.
Виктор ел молча. Картошка и правда пересохла — края обветрились, середина слиплась. Надежда сидела напротив с чашкой чая, смотрела куда-то мимо него.
— Саша сам позвонил, — сказал Виктор. — Говорит, не заводится, помоги разобраться. Я после работы и заехал.
— Мог сказать.
— Мог.
— У него же жена есть. Лариса пусть бы и помогала.
— Лариса в карбюраторе не разбирается.
— Зато я разбираюсь, что три часа тебя нет и телефон молчит, — она поставила чашку резко, чай плеснул на стол. — Виктор, мне сорок восемь лет. Я не девочка, чтоб сидеть и гадать, где мой муж пропадает.
— Надь...
— Не надькай. Я тебе серьёзно говорю. Таня звонит, спрашивает: а Витя твой чего там делает? Я стою как дура, не знаю что ответить. Говорю — задержался на работе, наверное. А она мне: да нет, я его машину час назад видела у гаражей. И что мне было думать?
— Думать надо было, что муж поехал другу помочь.
— Легко говорить! — она встала, взяла тряпку, стала вытирать стол — уже вытертый, просто руки занять. — Легко, когда всё объяснилось. А пока ты там двигатель разбираешь, я тут разбираю, почему муж третий раз за месяц задерживается и не отвечает.
Виктор отложил вилку.
— Третий раз?
— Считаешь? Восемнадцатого ты был на рыбалке до десяти. Двадцать третьего — корпоратив, пришёл в полночь. Теперь вот гараж.
— Надь, рыбалка — это рыбалка. Корпоратив — корпоратив.
— Я знаю. Всё по отдельности — ничего. А вместе складываю и думаю: когда это стало нормой — не говорить, не предупреждать, не отвечать?
Он смотрел на неё. На то, как она трёт стол, который давно чистый. На то, как плечи чуть приподняты — всегда так, когда она сдерживается.
Двадцать два года. Он знал этот жест лучше, чем собственный голос.
— Ты думаешь, у меня кто-то есть, — сказал он.
Тряпка остановилась.
— Я этого не говорила.
— Но думаешь.
Она положила тряпку на край раковины. Повернулась.
— Откуда мне знать, что я думаю, если ты мне ничего не говоришь?
— Я только что сказал — был у Сашки.
— Ты сказал это когда я уже давила на тебя пять минут. Сам — ни слова. Зашёл, куртку повесил, на кухню пошёл. Как будто всё нормально.
— Потому что всё нормально.
— Мне — не нормально! — голос поднялся снова, и она сама это почувствовала, замолчала. Выдохнула. — Мне не нормально сидеть и не знать. Это не ревность. Это... я не знаю как объяснить.
— Попробуй.
Она села обратно. Взяла чашку, но пить не стала.
— Помнишь, как Ларисин муж ушёл? Два года всё было нормально. Задерживался, не отвечал. Она тоже говорила себе — ну и ладно, взрослый человек. А потом — раз, и нет человека. Я не хочу так.
— Я — не Ларисин муж.
— Я знаю. Но когда телефон молчит — я об этом не думаю. Я думаю о том, что она мне рассказывала. Как сидела вечерами одна. Как придумывала объяснения.
Виктор встал. Подошёл к ней, сел рядом.
— Надь. Я был у Сашки. Разбирали карбюратор, потом стартер. Телефон забыл перевести обратно после совещания. Это всё.
Она смотрела на него — долго, как будто проверяла что-то внутреннее своё, не его.
— Хорошо, — сказала наконец. — Верю.
На следующий день позвонила Таня.
Надежда стояла у плиты, мешала суп, и голос в трубке звучал бодро, по-соседски:
— Надь, ну как, разобрались? Я просто хотела уточнить — там ещё одна машина была, рядом с Витиной. Серебристая такая, я не запомнила марку. Они вместе стояли. Ну, может, Сашкина?
— Может.
— Просто я ещё раз проезжала в половине одиннадцатого — уже обе уехали. Ты не переживай, я просто так говорю.
— Я и не переживаю, — сказала Надежда ровно.
Положила трубку. Помешала суп. Потом выключила газ, хотя суп ещё не был готов, и набрала Виктора.
— Какого цвета машина у Сашки?
Пауза.
— Синяя семёрка. А что?
— Ничего. Приедешь — поговорим.
Она снова включила газ. Стояла, смотрела, как поднимаются пузырьки. Серебристая машина. Не Сашкина. Значит, кто-то ещё.
Можно было позвонить Сашке. Можно было успокоить себя прямо сейчас. Но она не стала. Захотелось — дождаться. Посмотреть, как Виктор зайдёт, что скажет сам, без подсказок.
Он пришёл в семь. С порога:
— Ты чего спрашивала про машину?
— Таня видела вчера рядом с твоей серебристую. Не Сашкина.
— А, — он разулся, прошёл в кухню. — Это Колька приехал. Друг его, с соседнего квартала. Тоже помогал.
— Колька.
— Ну да. Высокий такой, ты видела его на Сашкином дне рождения.
Надежда поставила перед ним тарелку.
— Вить, а ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Как?
— Вчера — не предупредил. Сегодня я узнаю детали от Тани, а не от тебя. Завтра что ещё выяснится?
— Надь, там нечего выяснять!
— Тогда почему я узнаю про Кольку от соседки, а не от тебя?! — она повысила голос, и сама удивилась этому. — Ты мне вчера рассказывал: Сашка, двигатель, руки в масле. Про Кольку — ни слова.
— Потому что он просто заехал, помог час и уехал. Я не думал, что это важно.
— А я думала! — она отвернулась к окну. — Я сейчас стою и думаю: что ещё ты считаешь неважным? Что ещё я узнаю не от тебя?
За окном темнело. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Ты не доверяешь мне, — сказал он тихо.
— Это ты не даёшь мне повода доверять! — она обернулась. — Разница чувствуешь?
Суп стыл в тарелке. Виктор не притронулся.
— Хорошо, — сказал он. — Давай я позвоню Сашке прямо сейчас. При тебе. Спросишь что хочешь.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что это не про Сашку.
Она села напротив. Сложила руки на столе.
— Вить, я вчера пол ночи не спала. Ты думаешь, я из-за чего? Из-за того, что ты был в гараже? Нет. Я не спала, потому что думала: а я вообще знаю, чем ты живёшь? Что тебе важно? С кем ты общаешься?
— Ты знаешь.
— Знала. Раньше. Ты раньше сам рассказывал. Приходил, с порога — Надь, представляешь, Сашка сегодня такое учудил. Или — на работе вот что случилось. А сейчас прихожу — ты в телефоне. Я прихожу — ты смотришь что-то. Ужин — молча. Спать — молча.
— Я устаю.
— Я тоже устаю. Но я хотя бы разговариваю.
Он молчал. Она продолжила — тише, но это было хуже, чем крик:
— Мне Лариса на прошлой неделе сказала одну вещь. Говорит: я поняла, что всё кончилось не когда он ушёл. А когда мы перестали разговаривать. Просто жили рядом. Каждый сам по себе. И я тогда подумала... — она запнулась. — Я подумала: а у нас не так же?
— Надь, это не так.
— Докажи.
— Как?
— Поговори со мной. Просто поговори. Не про гараж и не про карбюратор. Про что-нибудь настоящее. Про то, о чём ты думаешь. Когда в последний раз ты мне что-то рассказывал — не по делу?
Виктор молчал долго. Смотрел на остывший суп.
— На рыбалке, — сказал вдруг. — Восемнадцатого. Я сидел там и думал про отца. Что ему было столько лет, сколько мне сейчас. И что я тогда считал его старым. А сейчас сижу и думаю — господи, он же совсем не старый был. Просто устал.
Надежда не шевелилась.
— Ты мне не рассказал.
— Не рассказал. Пришёл — ты уже спала. Утром закрутился.
— Вить...
— Я знаю, что надо было рассказать. Но я не привык. У нас в семье не говорили про такое. Отец никогда не говорил. Мать не говорила. Жили рядом — и ладно.
Она встала. Он думал — уйдёт. Но она подошла и села рядом, не напротив, а рядом, плечо к плечу.
— Я не хочу как твои родители. И как Лариса не хочу. И знаешь — я не хочу проводить расследования про серебристые машины и Колек. Мне это не нравится. Я не такая хочу быть.
— Я не давал тебе повода.
— Ты давал мне тишину. А в тишине я сама себе повод нахожу.
Он поднял на неё взгляд.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты рассказал мне про отца. Прямо сейчас. То, что думал на рыбалке.
Он рассказывал долго. Про отца, про рыбалку, про то, как сидел у воды и вдруг поймал себя на мысли, что боится — не смерти, нет — а вот этого: прожить рядом и не успеть сказать ничего важного.
Надежда слушала, не перебивала.
Суп так и остался стоять нетронутым. Потом она встала, разогрела, поставила снова.
— Ешь. Теперь нормальный.
Он ел. Она сидела рядом.
— Таня завтра спросит, разобрались ли мы, — сказала Надежда.
— И что скажешь?
Она подумала секунду.
— Скажу: да, Витя был у Сашки. Карбюратор чинили.
— И всё?
— И всё. Это её не касается.
Виктор усмехнулся — впервые за вечер.
— Слушай, а позвони Сашке. Скажи, что если его машина ещё раз сломается вечером — пусть сам чинит.
— Скажу, — она взяла его пустую тарелку. — Или пусть Лариса чинит. Раз мы уже выяснили, что она в карбюраторе не разбирается, пора учиться.
Он засмеялся. Она — следом, коротко, уже не сдерживаясь.
За окном совсем стемнело. На кухне было тепло.
— Вить, — сказала она, убирая посуду. — В следующий раз — пиши. Хотя бы одно слово. Задержусь.
— Договорились.
— И про отца — ещё расскажешь. Там, мне кажется, много ещё осталось.
Он кивнул. Встал, подошёл сзади, обнял за плечи.
— Осталось, — сказал он. — Расскажу.