Я просто приехала за ребёнком в садик
Я не хотела заходить. Голова раскалывалась так, что каждое движение отдавалось тупой пульсацией в затылке. Температура поднялась ещё утром — тридцать семь и восемь, я мерила три раза, надеялась, что ошиблась. Но градусник врал редко. Андрей, мой муж, обещал забрать Вовку, но в три часа позвонил: «Задержусь, срочный проект». Он всегда задерживался. Последние четыре года — особенно. Я перестала спрашивать почему. Я перестала спрашивать вообще много чего.
Я припарковалась у знакомого серого здания с пластмассовыми горками на участке. Детский сад «Солнышко». Вовка ходил сюда с двух лет. Четыре года. Четыре года я приводила его за руку, четыре года я улыбалась воспитательнице, четыре года я дарила ей подарки на День учителя, на Новый год, на Восьмое марта. Орхидеи. Она говорила, что любит орхидеи. Я покупала лучшие, в дорогом цветочном магазине на Невском. Я думала, что она хороший человек. Я думала, что она заботится о моём сыне. Я думала много глупостей.
Я вылезла из машины, зажмурилась от холодного ветра. Ноябрь в этом городе — это не осень и не зима. Это серое небо, мокрый асфальт и ощущение, что солнца не было никогда. Я натянула шапку пониже — волосы выбивались из-под неё немытыми прядями, сил на душ утром не хватило. Я чувствовала себя куском дерьма. Выглядела соответственно.
В холле садика пахло супом, хлоркой и детскими какашками. Этот запах въелся в мою одежду навсегда. Я ненавидела его все четыре года. Сейчас он казался мне запахом предательства, хотя я ещё ничего не знала.
— Анна Сергеевна! — заведующая Оксана Юрьевна вынырнула из своего кабинета, как чёртик из табакерки. Она всегда была везде одновременно. Маленькая, юркая, с вечной улыбкой, которая никогда не касалась глаз. — А мы вас ждали!
— Я за Вовой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодрее. — Температура, хочу пораньше забрать.
— Ой, бедненькая! — она всплеснула руками. — А Светлана Викторовна как раз хотела с вами поговорить. Говорит, важно. Очень важно. Я её такой серьёзной никогда не видела.
У меня ёкнуло сердце. Вова? Что-то с Вовой? Он вчера кашлял, но я дала сироп, вроде помогло.
— Что-то случилось? — спросила я.
— Ой, она не сказала. Сказала — личное. Женские дела, наверное. Вы же знаете наших воспитательниц — у них вечно какие-то драмы.
Она засмеялась. Я не засмеялась. У меня не было сил на её дежурный юмор.
— Где она?
— В музыкальном зале. Готовится к утреннику. Сказала, что будет ждать.
Музыкальный зал был в конце длинного коридора. Я прошла мимо стенда с поделками из пластилина — «Осенняя фантазия», мимо объявления «Скоро в школу» с улыбающимися первоклассниками, мимо фотографий выпускников прошлых лет. На одной из них, на прошлогодней, была Светлана Викторовна с букетом в руках, в окружении детей. Вова стоял рядом с ней, маленький, серьёзный, держал её за руку. Я тогда гордилась, что он так привязан к воспитательнице. Думала, ей можно доверять.
Дверь в музыкальный зал была приоткрыта. Я толкнула её и вошла.
Она стояла у окна, спиной ко мне. Сегодня на ней было платье цвета пыльной розы — я такое же видела в «Заре» месяц назад, но не купила, показалось дорогим. Восемь тысяч. Я тогда подумала: «Куда мне, я и в джинсах похожу». Она могла себе позволить. У неё не было ипотеки. У неё был мой муж.
Волосы собраны в тугой пучок, заколоты двумя шпильками с перламутровыми шариками. Лодочки, бежевые, на низком каблуке. Она выглядела как картинка из журнала «Счастливая мама». Аккуратная, ухоженная, пахнущая ванильным печеньем и спокойствием.
Она повернулась, когда услышала мои шаги. На её лице не было улыбки. Это меня и насторожило сначала. Светлана Викторовна всегда улыбалась. Всегда. Даже когда Вова разбил горшок с фикусом. Даже когда родители опаздывали на час. Улыбка была её визитной карточкой, её броней, её оружием.
Сейчас она не улыбалась.
— Анна Сергеевна, — сказала она. Голос был ровным, без обычного слащавого подтекста. — Присаживайтесь, пожалуйста.
Она указала на детский стульчик у пианино. Маленький, низкий, с наклейкой «Ми-ми-мишки». Я не села.
— Оксана Юрьевна сказала, вы хотели поговорить. Что-то с Вовой?
— С Вовой всё хорошо, — она поправила шпильку. Жест был нервным, почти незаметным. — Вова замечательный мальчик. Я его очень люблю.
— Тогда что?
Она помолчала. Посмотрела в окно, на серое небо, на голые деревья за забором. Потом снова на меня.
— Анна Сергеевна, я не знаю, как это сказать. Я думала об этом долго. Несколько месяцев. И решила, что вы должны знать правду. От меня. Не от кого-то ещё.
— Какую правду?
— Я встречаюсь с вашим мужем уже четыре года.
Я не закричала. Я не упала. Я даже не моргнула. Я просто смотрела на неё и ждала, что она скажет: «Шучу», «Это тест», «Я проверяла вашу реакцию на стресс». Она не сказала.
— Павел и я, — продолжила она, будто объясняла ребёнку, почему дважды два — четыре. — Наши отношения начались, когда Вове было два. Он тогда только пошёл в ясельную группу. Я была его воспитателем. Мы познакомились на первом родительском собрании. Вы тогда не пришли, у вас был грипп. Помните?
Я помнила. У меня был грипп. Андрей пошёл на собрание один. Я лежала с температурой под сорок и думала: «Хорошо, что есть муж, который может заменить меня». Он заменял. Четыре года.
— Вы лжёте, — сказала я. Голос звучал чужим, сдавленным. — Этого не может быть.
— Может, — она сделала шаг ко мне. — Я не стала бы говорить вам это, если бы не была уверена. У меня есть доказательства. Фотографии, сообщения, подарки. Я могу показать.
— Не надо, — я подняла руку. — Не надо мне ничего показывать.
— Я хочу, чтобы вы знали: я не отниму у вас Вову. Я не претендую на вашу квартиру, на вашу машину, на ваши накопления. Я просто хочу, чтобы мы нашли цивилизованное решение.
— Цивилизованное решение, — повторила я. — Вы спите с моим мужем четыре года, вы — воспитательница моего сына, и вы говорите о цивилизованном решении?
— Да, — она кивнула. — Потому что я устала прятаться. Четыре года — это слишком долго. Я хочу, чтобы мой ребёнок рос с отцом.
Мир остановился. Слова «мой ребёнок» повисли в воздухе, как топор.
— Вы… — я не могла закончить фразу. Горло сжалось.
— Я беременна, — сказала она. — От Павла. Срок — двенадцать недель. Мальчик.
Я засмеялась. Это был истерический, каркающий смех, который напугал меня саму. Я схватилась за край пианино, чтобы не упасть. Крышка пианино соскользнула, ноты посыпались на пол. Белые листы с чёрными точками разлетелись по паркету, как раненые птицы.
— Вы… вы больная, — сказала я, когда смех кончился. — Вы работаете с детьми. Вы — воспитательница. Вы спали с отцом ребёнка, который ходит в вашу группу. Вы понимаете, что это уголовное преступление? Это… это статья!
— Это жизнь, — сказала она спокойно. — Я не собираюсь оправдываться. Я не прошу у вас прощения. Я просто хочу, чтобы вы знали.
— Зачем? — я почти кричала. — Зачем вы мне это говорите? Чтобы сделать больно? Чтобы насладиться моими слезами?
— Чтобы вы перестали жить во лжи, — она не повысила голоса. Говорила тихо, ровно, как на родительском собрании. — Павел не уйдёт от вас сам. Он слишком удобно устроился. Дом, семья, сын. И я на стороне. Я не хочу больше быть на стороне.
— И вы решили, что я должна уйти? Освободить место?
— Я решила, что мы должны договориться по-взрослому, — она положила руку на живот. Защитный жест. Беременный жест. Я ненавидела этот жест. — Я не враг вам, Анна Сергеевна. Я женщина, которая любит вашего мужа. И которая ждёт от него ребёнка. Это не делает меня чудовищем.
— Делает, — сказала я. — Делает.
Мы стояли друг напротив друга. Две женщины. Одна — в платье цвета пыльной розы, ухоженная, спокойная, с животом, в котором росла новая жизнь. Вторая — в старых джинсах, с немытыми волосами, с температурой, с кругами под глазами. Я выглядела как проигравшая. Она выглядела как победительница. Но я не собиралась проигрывать.
— Вы уволитесь, — сказала я.
Она удивилась. Я видела это по её глазам. Она ждала слёз, истерики, мольбы. Она ждала, что я рухну на колени и буду умолять её не разрушать мою семью. Она не знала меня.
— Что? — переспросила она.
— Вы уволитесь. До конца недели. Иначе я пойду к заведующей. Я расскажу всё. Про ваши отношения с моим мужем. Про то, что вы использовали своё положение, чтобы приблизиться к моему сыну. Про то, что вы шантажировали меня в рабочее время, в здании детского сада, где находятся дети. Вы больше никогда не будете работать с детьми, Светлана Викторовна. Я обещаю вам это.
Она побледнела. Впервые за этот разговор её лицо потеряло маску спокойствия.
— Вы не посмеете, — сказала она. — Павел…
— Павел узнает, что вы пришли ко мне в рабочее время и использовали его сына как рычаг давления, — перебила я. — Как вы думаете, ему понравится, что его любовница — та, кто ставит под угрозу его ребёнка? Он думает, вы — тихая гавань. А вы — рейдер. И он это поймёт.
— Я не рейдер, — её голос дрогнул. — Я просто хотела…
— Вы хотели уничтожить меня, — сказала я. — Но не вышло.
Она сжала губы. Я видела, как она борется с собой. Умная женщина. Расчётливая. Она просчитывала варианты, искала выход, но выход был только один — сдаться.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я уволюсь.
— В пятницу. Чтобы в понедельник вас здесь не было.
— Но я должна предупредить родителей…
— Это не моя проблема, — сказала я. — Вы должны были думать о родителях, когда ложились в постель к мужчине, у которого есть жена и ребёнок.
Она опустила голову. Я смотрела на неё — на её идеальный пучок, на её дорогое платье, на её руки, которые дрожали. Она не плакала. Она была слишком гордой для слёз. Или слишком умной. Слёзы не помогут. Слёзы — это слабость. Я знала это лучше неё.
Я развернулась и вышла.
---
В коридоре я столкнулась с Оксаной Юрьевной. Она стояла у двери, делая вид, что поправляет объявление.
— Анна Сергеевна, вы такая бледная! — она всплеснула руками. — Вам плохо? Вызвать скорую?
— Всё нормально, — сказала я. — Я забираю Вову. Сегодня и завтра его не будет.
— Но у нас завтра утренник! Светлана Викторовна готовила сценку, Вова играет главную роль — зайчика!
— Значит, зайчика будет играть другой ребёнок.
— Но костюм уже сшили! Я сама…
— Оксана Юрьевна, — я посмотрела на неё. Она отшатнулась. Наверное, у меня было страшное лицо. — Я забираю сына. Сейчас. Не усложняйте.
Она кивнула и отошла в сторону.
Я пошла в группу.
---
В группе пахло пластилином и детским потом. Дети сидели за столиками, лепили. Вовка сидел ко мне спиной, сосредоточенно размазывая фиолетовый кусок по дощечке. Рядом с ним сидела девочка с косичками — Катя, кажется — и помогала ему катать шарики.
— Вова, собирайся, — сказала я.
Он обернулся. Его серые глаза — Павла, копия Павла — удивлённо посмотрели на меня.
— Мам, я ещё не долепил! Светлана Викторовна сказала, мы потом будем сушить и красить. Это ёжик!
— Ёжик подождёт.
— Но я хочу долепить! — в его голосе зазвенели капризные нотки. — Мам, ну пожалуйста!
— Вова, я сказала — собирайся.
Я подошла к нему и начала натягивать куртку. Он вырывался, пытался дотянуться до стола.
— А ёжик? Мам, а ёжик?
— Я заберу ёжика, — сказала я. — Дома долепишь.
— Но Светлана Викторовна обещала показать, как делать из шишек!
— Светлана Викторовна увольняется, — сказала я. Слова вырвались раньше, чем я успела подумать.
Вовка замер. Дети за соседними столиками тоже затихли.
— Почему? — спросил он.
— Потому что так надо.
Я застегнула молнию, взяла его за руку и повела к выходу. Мы прошли мимо стола, где лежал его пластилиновый ёжик — кривой, фиолетовый, с торчащими иголками из спичек. Я взяла его и сунула в пакет.
— Мам, ты злая, — сказал Вовка, когда мы вышли в коридор. — Светлана Викторовна добрая. А ты злая.
Я не ответила. Я вела его к выходу, чувствуя, как внутри меня что-то разрывается. Не сердце. Не душа. Что-то другое. Что-то, что держало меня на плаву все эти годы. Вера в то, что мир справедлив. Вера в то, что если ты хорошая жена, хорошая мать, хороший человек — тебя не предадут.
Я была дурой.
---
Мы вышли на улицу. Вовка вырвал руку и надулся.
— Я не хочу домой! Я хочу в садик! Я хочу к Светлане Викторовне!
— Не кричи, — сказала я.
— Ты злая! — он топнул ногой. — Ты самая злая мама на свете! Я хочу, чтобы Светлана Викторовна была моей мамой!
Мир снова остановился. Я смотрела на своего пятилетнего сына, который кричал, что хочет, чтобы любовница его отца стала его мамой. Он не знал. Он не мог знать. Он просто любил её. Как любил все четыре года. Как я любила её — пока десять минут назад.
— Вова, садись в машину, — сказала я.
— Нет!
— Садись, или я оставлю тебя здесь.
Он испугался. Я никогда так не говорила. Я никогда не угрожала оставить его. Он заплакал, но сел в машину. Я пристегнула его, села за руль и долго смотрела на окна группы. За одним из них, у занавески с зайчиками, стояла фигура в платье цвета пыльной розы. Она смотрела на меня. Я смотрела на неё.
Потом я завела двигатель и выехала с парковки.
---
Дорога до мамы заняла полчаса. Вовка всхлипывал на заднем сиденье, прижимая к груди пакет с ёжиком. Я вела машину механически, переключая передачи, нажимая на газ, тормоз, и всё это время в голове прокручивался один и тот же вопрос: как я не заметила?
Четыре года. Четыре года моей жизни. Я вспоминала каждое родительское собрание. Каждый утренник. Каждое «Анна Сергеевна, Вова сегодня молодец, съел всю кашу». Она стояла передо мной, улыбалась, а сама, наверное, думала: «Вот дура. Спит с её мужем, а она мне ещё цветы дарит».
Цветы. Я дарила ей цветы на День учителя. Орхидею в горшке. Она тогда сказала: «Ой, спасибо, Анна Сергеевна, это мои любимые». Павел, наверное, знал. Может, он даже посоветовал: «Купи орхидею, она любит». А я купила. Как послушная дура.
Я ударила ладонью по рулю. Машина вильнула, Вовка заворочался сзади.
— Мам, ты чего? — сонно спросил он.
— Ничего, родной. Спи.
Он закрыл глаза. Я сжала руль так, что побелели костяшки.
---
Мама жила в хрущёвке на первом этаже. Когда я подъехала, она уже стояла в дверях, в своём старом халате, с растрёпанными седыми волосами. Она всегда так делала — выходила встречать за пять минут, даже если я говорила, что только выехала. Материнский радар. Она чувствовала, когда мне плохо, ещё до того, как я сама это понимала.
— Анна, что случилось? — спросила она, когда я вытащила сонного Вовку из машины.
— Потом, мам. Уложи его.
Я прошла на кухню, села на табуретку. На столе стояла вазочка с печеньем «Юбилейное» и чайник в вязаной грелке. Всё как в детстве. Я смотрела на эту грелку и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Та холодная, твёрдая броня, которую я надела в музыкальном зале, начала трескаться. Под ней оказалась огромная, чёрная, бездонная яма.
Мама вернулась через десять минут. Она села напротив, положила руки на стол. Руки у неё были узловатые, с артритными пальцами, но всегда тёплые.
— Рассказывай, — сказала она.
Я рассказала. Всё. Как Светлана Викторовна стояла у окна. Как сказала «я встречаюсь с вашим мужем уже четыре года». Как призналась, что беременна. Как я пригрозила увольнением. Как Вовка сказал, что хочет, чтобы она была его мамой.
Мама слушала молча. Её лицо каменело с каждой секундой. Когда я закончила, она встала, подошла к плите, включила чайник. Молча достала чашки, налила заварку. Поставила передо мной кружку с синим петухом — мою любимую с детства.
— Пей, — сказала она.
— Мам, я не хочу чай.
— Пей, сказала.
Я взяла кружку. Чай обжигал пальцы, но я держала, не выпуская.
— Ты что решила? — спросила мама.
— Я сказала ей, чтобы увольнялась.
— Правильно.
— А Павел?
Мама помолчала. Она смотрела в окно, на серый двор, на качели, на которых мы с ней когда-то качались.
— Павел — это отдельный разговор, — сказала она наконец. — Ты его любишь?
Я не ответила. Я не знала. Я думала, что люблю. Но сейчас, когда я сидела на этой кухне, с кружкой с петухом, я не понимала — что именно я любила? Человека, который четыре года врал мне каждый день? Человека, который смотрел мне в глаза и говорил «задержусь», а сам ехал к ней? Человека, который подарил ей кольцо с бриллиантом, а мне — мультиварку?
— Я не знаю, мам, — сказала я.
— Тогда не принимай решений сейчас, — сказала она твёрдо. — Сейчас ты злая. А злость — плохой советчик. Переночуй. Завтра поговоришь с ним.
— Он сказал, что задержится.
— Он всегда задерживается, — горько усмехнулась мама.
Я посмотрела на неё. Она знала. Всё это время она, наверное, знала или догадывалась, но молчала, потому что я не спрашивала. Потому что я была уверена, что у меня идеальная семья.
— Ты догадывалась? — спросила я.
Мама отвела взгляд.
— Я видела, как он на тебя смотрит. Как на мебель. А ты… ты таяла. Готовила ему эти его ужины, стирала рубашки, ждала. Я думала, может, это пройдёт. Может, это кризис. Но четыре года… — она покачала головой. — Это не кризис, дочка. Это жизнь.
Мы сидели молча. Чай остыл. Я смотрела на стену, где висело старое семейное фото: я, мама, папа (который ушёл, когда мне было десять, к другой женщине). Мама тогда тоже сидела на этой кухне и пила чай. И я, маленькая, не понимала, почему она плачет.
Теперь понимала.
---
Я позвонила Павлу в десять вечера. Он не ответил. Я позвонила ещё раз — гудки, гудки, голос на автоответчике. Я написала сообщение: «Приезжай домой. Срочно. Это важно». Он прочитал через пять минут, но не ответил.
Я позвонила снова. Он взял трубку.
— Я занят, — сказал он. Голос был напряжённым.
— Ты с ней? — спросила я.
— С кем?
— С Линой. Светланой Викторовной. С воспитательницей нашего сына.
Тишина. Я слышала его дыхание. Слышала, как в трубке потрескивает связь.
— Откуда ты знаешь? — спросил он.
— Она мне сказала. Сегодня. В садике. Сказала, что вы встречаетесь четыре года. Сказала, что беременна от тебя.
— Аня…
— Не ври мне. Пожалуйста. Сейчас не ври. Скажи правду. Ты спишь с ней?
— Да, — сказал он. Голос был тихим, почти беззвучным. — Я сплю с ней. Четыре года.
— Ты сделал ей ребёнка?
— Да.
— Ты любишь её?
— Я не знаю. Я…
— Ты любишь её? — повторила я.
— Я не знаю, Аня. Я запутался.
— Ты запутался, — повторила я. — Четыре года ты запутывался. И как, успешно?
— Не надо, — сказал он. — Не надо язвить.
— А что мне делать? Плакать? Умолять тебя вернуться? Сказать, что я всё прощу и буду любить тебя ещё сильнее?
— Я не прошу тебя прощать.
— А что ты просишь?
— Я не знаю, — сказал он. — Я просто… я не хотел, чтобы ты узнала. Не так.
— А как ты хотел? Чтобы я умерла и не узнала никогда?
— Не говори так.
— А как говорить? Ты сделал ребёнка женщине, которая каждый день видит нашего сына. Которая вытирает ему сопли. Которая читает ему сказки на ночь. Ты… ты предал не только меня. Ты предал его.
— Я люблю Вову.
— Тогда зачем ты это сделал?
Он молчал. Я слышала, как он дышит. Тяжело, прерывисто. Я знала это дыхание. Я слышала его, когда он впервые сказал мне «я тебя люблю». Я слышала его, когда он клялся в верности. Я слышала его, когда он врал, что задерживается на работе.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, зачем я это сделал.
— Приезжай домой, — сказала я. — Мы поговорим.
— Я не могу. Я…
— Ты с ней?
— Да.
— Тогда не приезжай. Оставайся с ней. Ты сделал выбор.
Я сбросила звонок.
---
Я не спала всю ночь. Сидела на кухне у мамы, смотрела в окно на серое небо, пила чай, который остывал и становился горьким. Я думала о том, что моя жизнь разделилась на «до» и «после». «До» было четыре года вранья. «После» начиналось сейчас.
Я вспоминала, как мы познакомились с Павлом. Мне было двадцать три, ему двадцать пять. Мы встретились на дне рождения общей подруги. Он был красивым, весёлым, говорил, что хочет большую семью, трёх детей, дом за городом. Я влюбилась с первого взгляда. Я была дурой.
Я вспоминала нашу свадьбу. Белое платье, фата, гости, тосты. Он сказал: «Я люблю тебя и буду любить вечно». Я поверила. Я была дурой.
Я вспоминала рождение Вовки. Он плакал в родзале, держал меня за руку, говорил: «Ты молодец, ты справилась». Я думала, что у нас всё будет хорошо. Я была дурой.
Я вспоминала все эти годы. Все эти «задержки». Все эти командировки. Все эти «устал, посплю на диване». Я не замечала. Я не хотела замечать. Я была дурой.
Больше нет.
---
Утром я позвонила Андрею — нет, Павлу. Я всё путала. Его звали Павел. Андрей был моим первым парнем, который бросил меня ради другой. Павел был мужем. Тоже бросил ради другой. Закономерность.
— Я подала на развод, — сказала я, когда он взял трубку.
— Аня, не надо спешить…
— Я не спешу. Я уже решила.
— А как же Вова?
— Вова будет жить со мной. Ты будешь видеть его по субботам. Если захочешь.
— Конечно, я захочу!
— Тогда не создавай проблем. Подпиши документы. Отдай квартиру. Мы разойдёмся мирно.
— А если я не подпишу?
— Тогда я расскажу всё в суде. Про твою любовницу. Про то, что она — воспитательница нашего сына. Про то, что ты четыре года изменял мне. Судьи не любят таких мужчин.
— Ты шантажируешь меня?
— Я защищаю себя и своего сына.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подпишу.
— Спасибо, — сказала я. — Хотя бы за это.
Я сбросила звонок.
---
Через неделю Светлана Викторовна уволилась. Мне позвонила Оксана Юрьевна и сказала: «По семейным обстоятельствам». Я не спрашивала подробностей. Я знала, что она уволилась, потому что я пригрозила уничтожить её карьеру. Она поверила. И правильно сделала.
В садик Вовка пошёл через месяц, когда нашли новую воспитательницу. Её звали Наталья Павловна. Молодая, весёлая, с короткой стрижкой и большими зелёными глазами. Вовка плакал в первый день, говорил, что не хочет к «чужой тёте», что Светлана Викторовна обещала показать, как делать ёжиков из шишек.
— Светлана Викторовна уехала, — сказала я. — У неё теперь другая работа.
— Куда уехала?
— Далеко.
— А она вернётся?
— Нет.
Вовка заплакал. Я обняла его и держала, пока он не успокоился.
— Мам, а почему она уехала?
— Потому что так надо, Вова.
— Ты её выгнала?
Я посмотрела на него. Пять лет. А уже чувствует.
— Я попросила её уйти, — сказала я. — Потому что она сделала плохую вещь.
— Какую?
— Когда вырастешь — узнаешь.
Он надулся, но не стал спрашивать дальше.
---
Через три месяца мы развелись. Павел подписал все документы без споров. Он не боролся за квартиру, не боролся за машину, не боролся за Вову. Он просто согласился на всё. Может, чувствовал вину. Может, ему было всё равно. У него была новая семья. Новая женщина. Новый ребёнок.
Я сидела в зале суда, смотрела, как он ставит подписи, и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни злости. Ни облегчения. Просто пустоту. Огромную, холодную, бесконечную пустоту.
— Ты как? — спросил он, когда мы выходили из здания суда.
— Нормально, — сказала я.
— Аня, я…
— Не надо, — перебила я. — У тебя новая семья. Заботься о ней.
— Я хочу видеть Вову.
— По субботам. Как договорились.
— Может, когда-нибудь…
— Не будет «когда-нибудь», — сказала я. — Ты сделал свой выбор. Четыре года назад. Живи с ним.
Я развернулась и ушла. Я не обернулась.
---
Однажды я встретила Светлану Викторовну в супермаркете. Она толкала перед собой коляску. В коляске лежал маленький мальчик — её сын. Брат Вовы. Она увидела меня и замерла. Я видела, как она колеблется — подойти или пройти мимо.
— Анна Сергеевна… — начала она.
— Не надо, — сказала я. — Я не хочу с вами говорить.
— Я просто хотела сказать…
— Я сказала — не надо.
Я взяла с полки пачку печенья и пошла к кассе. Я не обернулась. Я не хотела видеть её лицо. Её коляску. Её сына. Я не хотела ничего.
Но она догнала меня у выхода.
— Анна Сергеевна, пожалуйста, — она взяла меня за руку. Я отдёрнула руку, как от огня. — Я хочу, чтобы вы знали: я жалею о том, что сделала. Не о том, что полюбила Павла. О том, что сделала вам больно.
— Вы сделали мне больно? — я посмотрела на неё. — Вы разрушили мою семью. Вы украли у моего сына отца. Вы спали с моим мужем четыре года, пока я стирала его носки и готовила ему ужин. И вы говорите, что сделали мне больно?
— Я не хотела…
— Вы хотели. Вы хотели быть на моём месте. Вы хотели мою жизнь. Вы получили её. Наслаждайтесь.
Я вышла на улицу. На мороз. На ветер. На свободу.
---
Я не простила её. Я не простила его. Я не простила никого.
Но я перестала злиться.
Злость ушла. Осталась пустота.
Иногда я думаю, что пустота — это лучше, чем боль. Иногда я думаю, что нет. Но я живу. Я ращу сына. Я хожу на работу. Я покупаю продукты, готовлю ужин, читаю книги. Обычная жизнь. Обычная женщина. У которой когда-то был муж и воспитательница, которая четыре года спала с ним.
Иногда мне кажется, что это был сон. Страшный, долгий, липкий сон.
Но потом я смотрю на Вовку — на его серые глаза, на его улыбку, на его руки, которыми он обнимает меня каждое утро — и понимаю: это не сон. Это жизнь.
Жёсткая, несправедливая, больная.
Но моя.
И я её не отдам никому.
---
Прошёл год. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Вовка играл в комнате с машинками. За окном шёл снег — первый снег в этом году. Белый, чистый, как будто ничего не случилось.
Телефон завибрировал. Сообщение от Павла: «Я скучаю по Вове. Можно приехать сегодня?»
Я посмотрела на экран. Подумала. Написала: «Приезжай. В пять. Не опаздывай».
Он ответил: «Спасибо».
Я убрала телефон. Вовка вбежал на кухню.
— Мам, а папа приедет?
— Приедет.
— С братом?
— Нет. Брат маленький. Он с мамой.
— А когда он вырастет, мы будем дружить?
Я посмотрела на сына. На его доверчивые глаза. На его надежду.
— Не знаю, Вова. Посмотрим.
— А ты не злишься на папу?
— Нет, — сказала я. — Не злюсь.
— А на Светлану Викторовну?
— Тоже нет.
— А почему?
Я взяла его на руки, прижала к себе. Он пах яблоками и детством. Он пах жизнью.
— Потому что злость — плохой советчик, Вова. Она не помогает. Она только разрушает. Я не хочу разрушать. Я хочу строить.
— Что строить?
— Нашу жизнь. Твою и мою.
Он кивнул, серьёзно, по-взрослому.
— А папа будет строить с нами?
— Нет, — сказала я. — Папа будет строить свою жизнь. С другой тётей. И с другим мальчиком.
— А я?
— А ты — мой. И никто не отнимет тебя у меня.
Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ.
За окном падал снег. Белый, чистый, как начало новой жизни.