– Аглая, ты совсем уже? Какие сапоги в ноябре? Подожди до распродаж!
Я стояла в прихожей и держала в руках свой правый сапог. Подошва отходила вторую зиму подряд. На пятке зияла трещина, через которую уже завтра в снег набьётся вода.
– Витя, они порвались. Я в них на работу не дойду.
Он даже не обернулся от телевизора. Хоккей. Опять хоккей.
– Заклей. У меня в гараже клей есть, момент. Зачем сразу новые?
Я молча поставила сапог на пол. Семь зим. Семь зим я хожу в этих сапогах. Последний раз мы покупали мне зимнюю обувь, когда дочка ещё в институте училась, а Снежане сейчас уже двадцать шесть, замужем, со своей квартирой.
Восемнадцать лет нашего брака я научилась считать молча. В голове. Никогда вслух.
Восемнадцать лет вся моя зарплата уходила в общий котёл. Бухгалтер я хороший, поэтому и считала всё хорошо. Котёл этот всегда был с одной стороны – моей. А с другой стороны стоял Виктор и черпал.
– Витя, я серьёзно говорю. Они не клеятся уже. Я три раза у сапожника была. Он сказал – выбрасывайте.
– Ну так до весны как-нибудь. Чего ты разоралась? У меня сейчас деньги нужны.
– На что?
Он наконец повернул ко мне голову. Лицо у него было такое, как будто я спросила что-то неприличное.
– Не твоё дело. Мужские расходы.
И снова уткнулся в экран.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Села. Посмотрела на свои руки – они были в красных трещинках, я их осенью обморозила, пока ждала автобус с работы. Перчатки тоже надо было новые. Перчатки тоже были «не сейчас».
Чайник засвистел. Я налила себе кипятка в кружку, без чая, просто горячей воды – так бабушка моя делала, когда нервничала.
В голове крутилось одно: «А у меня же есть деньги. У меня же есть».
Полтора года назад я завела себе отдельную карту. Не потому, что что-то задумала. А потому, что устала каждую покупку прокладок объяснять. Каждый раз, когда снимала с общей карты, муж получал смс и через час спрашивал: «А куда триста рублей делись?» На свою я переводила понемногу. Тысячу здесь, две там. Премию целиком. За полтора года накопилось пятьдесят восемь тысяч.
Мои деньги. Заработанные мной. Лежат и ждут.
Но рука не поднималась их тронуть. Это же на чёрный день. На больницу, не дай бог. На похороны родителей, не дай бог.
«А сейчас, Аглая, у тебя что? – спросила я сама себя. – Не чёрный день?»
Чайник остыл. Я допила воду из кружки, потом ещё налила и снова допила. Виктор в комнате громко смеялся над чем-то по телевизору. Я слышала каждый его смешок через стену.
Я вспомнила, как в прошлом году, в феврале, муж приехал из автомагазина с новым ковриком в салон. Резиновым, фирменным, за шесть тысяч. Я тогда тоже ничего не сказала. Только спросила – «а у нас в феврале на курорт деньги остались?» Он ответил – «какой курорт, ты о чём? Машина важнее». В прошлом году, в позапрошлом, в позапозапрошлом – машина была важнее. Машина всегда была важнее.
Я закрыла глаза. Посчитала в уме. За восемнадцать лет нашего брака Виктор сменил две машины. На обе купил по два комплекта зимней резины и по два летней. Восемь комплектов резины. Восемь раз он приходил домой и говорил «я взял такую штуку, ты не представляешь». А я кивала и говорила «молодец».
Восемь раз я молчала.
Чайник остыл. Я допила воду и пошла спать. Виктор уже храпел. Я легла на самый край кровати – так, чтобы случайно его не задеть.
Утром обмотала ногу пакетом, поверх натянула сапог и пошла на работу.
– Ты чего хромаешь?
Раиса, моя коллега, посмотрела на меня поверх очков. Мы с ней сидим напротив друг друга уже лет десять. Раиса всё про меня знает. Не потому что я рассказываю, а потому что у неё глаз такой.
– Сапог жмёт.
– Аглая, давай начистоту. У тебя вода в сапоге?
Я промолчала.
– Понятно. Сходи в обед в «Зенден», там как раз скидки. Тебе восьми тысяч хватит на нормальные.
– Восемь тысяч у меня есть, Рая. Дело не в этом.
– А в чём?
Я не ответила. Раиса покачала головой и снова уткнулась в свои бумаги.
В обед я никуда не пошла. Сидела за столом, ела бутерброд и думала. О том, что мама моя в восьмидесятом году, когда отец запил, тоже всё в дом несла. И всё в этот дом и провалилось. Мама умерла в шестьдесят два, в одних и тех же тапках, которые я ей купила за пять лет до этого.
Я не хочу так.
Вечером вернулась домой. Виктор был уже дома, сидел на кухне и что-то жевал. Лицо у него было довольное.
– Слушай, ты не поверишь. Мне сегодня такую резину привезли. «Нокиан», шипованная, новая, в магазине сорок пять стоит, мне знакомый отдал за тридцать две. Представляешь? Тридцать две за такой комплект!
Я медленно сняла пальто. Повесила. Зашла на кухню.
– Тридцать две тысячи?
– Ну да. Завтра поеду в гараж, перебортируюсь. Зима всё-таки, надо же на чём-то ездить.
– А я в чём ходить буду, Витя?
Он посмотрел на меня так, как будто я заговорила на китайском.
– Ты о чём?
– Я о сапогах. Я тебе вчера сказала, что сапоги порвались. Я сегодня на работу шла с пакетом на ноге. У меня нога мокрая весь день была.
– Ну так и купи себе! Я тебе что, запрещаю?
– Ты вчера сказал – «у меня деньги нужны».
– Так это на резину и нужны были! Ну ё-моё, Аглая, ты что, не понимаешь? Машина – это машина. Это серьёзно. На зимней резине вся безопасность. А сапоги – это сапоги. Тебе же не по трассе на них ездить.
Я постояла молча. Считала.
Тридцать две тысячи. Восемь тысяч мои сапоги стоят. В четыре раза. В четыре раза мои ноги дешевле его машины.
– Витя, – сказала я тихо, – а у нас на общей карте сколько сейчас?
– Ну тысяч пятнадцать. А что?
– А резина тридцать две.
– Ну я с премии добавил. И в долг немного взял у Сашки. Отдам в декабре.
Вот оно. Он премию свою на резину спустил. Премию, которую обычно мы откладывали «на лето, на отпуск». Машина важнее отпуска. Машина важнее моих ног. Машина важнее всего.
– Поздравляю с покупкой, – сказала я и пошла переодеваться.
– Ты чего такая кислая? – крикнул он мне в спину. – Ну хочешь, я тебе клей принесу из гаража? Хороший клей, я им бампер клеил, два года держится!
Я обернулась.
– Витя, я не машина. Меня клеить не надо.
– Ну а чего ты тогда?
– Ничего. Устала просто.
В спальне я села на кровать и долго смотрела на дверцу шкафа. За стеной снова заиграл хоккей. Виктор кричал – болел за наших. Голос у него был довольный, сытый, расслабленный.
Я подумала: вот сейчас я пойду к нему и скажу всё. Прямо сейчас. Скажу, что устала. Что мне больно. Что я не могу больше так. И он что мне ответит? «Ну купи себе сапоги, я тебе разве запрещаю?»
И я снова буду виноватой. Я, у которой на счету ровно восемь тысяч на эти проклятые сапоги. Восемь тысяч, которые я полтора года собирала по копеечке. Восемь тысяч против его тридцати двух.
В четыре раза. В четыре раза я в этом доме дешевле, чем колёса его «Лады».
Там, во внутреннем кармане старой сумки, лежала моя карта. Пятьдесят восемь тысяч.
«Не сейчас, Аглая. Не сейчас. А когда?»
Я ответа не нашла. Легла. Уснула не сразу.
Утром я вышла из подъезда первой. На улице минус восемь, ночью был мокрый снег, потом подморозило, и асфальт превратился в каток. Я сделала три шага и поняла, что зря.
Подошва моя ничего не держала. Совсем.
Нога поехала вперёд, я взмахнула руками, попыталась схватиться за перила, не успела. Упала на правый бок. Сумка отлетела, в сумке у меня были очки – я услышала, как они хрустнули.
Колено сразу обожгло. Я попробовала встать – не смогла. Села на ступеньку.
Из подъезда вышел мужчина, наш сосед с пятого этажа. Помог мне подняться.
– Вам плохо? Скорую вызвать?
– Нет, спасибо. Я сейчас сама.
– У вас же сапоги совсем… Вы в магазин зайдите, тут на углу обувной открылся.
Он смотрел на меня с такой жалостью, что мне стало стыдно. Чужой человек, незнакомый. Увидел мои дырявые сапоги и понял всё. А мой собственный муж за двадцать лет не понял.
Я доковыляла обратно до квартиры. Виктор как раз пил кофе. На столе у него лежал бутерброд с колбасой – толстый, в два пальца. Я ему такие делала каждое утро. Восемнадцать лет каждое утро.
– Ты чего вернулась?
– Я упала. Колено.
Он посмотрел на меня. Не встал. Откусил бутерброд.
– Сильно?
– Не знаю. Идти больно.
– Ну посиди тут, пройдёт. Я опаздываю. Вечером посмотрим.
Он надкусил бутерброд второй раз и потянулся за телефоном – проверить новости.
И тут открылась дверь второй комнаты. Снежана. Я и забыла, что дочка вчера приехала, у неё с зятем какая-то ссора, она ночевала у нас.
– Мам, что случилось? Я слышала, ты пришла.
– Упала на крыльце. Скользко.
Снежана подошла, наклонилась, посмотрела на мои сапоги. Подняла глаза на меня. Потом перевела взгляд на отца.
– Пап. У мамы сапог разваливается. Ты видел?
– Видел, – Виктор не отрывался от телефона. – Я ей вчера предложил клей.
– Клей.
– Ну да. Хороший клей. Что ты на меня смотришь?
Виктор хмыкнул в кружку.
– Ой, всё, начинается. Сейчас будет «у меня сапоги, у меня сапоги». Аглая, ну сколько можно? Все падают, никто не умер. Не выдумывай ты эту трагедию. Я в гараже три раза в неделю падаю, и ничего.
– Пап, ты сейчас серьёзно? – голос у Снежаны стал тонкий.
– А что? Подумаешь, поскользнулась.
– Ты вчера купил себе резину за тридцать две тысячи. А мама в дырявых сапогах ходит. Ты вообще себя со стороны слышишь?
– Снежа, не лезь. Это не твоё дело. У вас со своим Андреем разбирайтесь, а у нас тут всё нормально.
– Ничего у вас не нормально, – тихо сказала дочка.
Я тихо ушла в спальню. Закрыла за собой дверь. Села на кровать. Колено пульсировало. Я задрала юбку – на колене уже расплывался синяк, размером с кулак, тёмно-бордовый по краям и почти чёрный в середине.
Из кухни доносились голоса – дочка что-то говорила отцу резко, он отвечал ещё резче. Потом хлопнула входная дверь. Снежана ушла. Не попрощалась со мной даже.
И в квартире стало совсем тихо.
Я этого не слышала. Я смотрела на свои руки. Те самые, в трещинах. И впервые за восемнадцать лет в голове стало совсем тихо.
Никаких «надо потерпеть». Никаких «он же не нарочно». Никаких «семья важнее».
Только одна мысль: «Хватит».
Я открыла шкаф. Достала старую сумку. Достала карту.
В обед я сидела в кафе напротив торгового центра. Колено я перевязала эластичным бинтом, идти было можно. На столе передо мной стоял кофе и два пакета.
В одном пакете – новые сапоги. Не за восемь тысяч. За четырнадцать. Кожаные, на меху, с такой подошвой, что хоть на Эльбрус. Я мерила их и плакала, продавщица сделала вид, что не заметила. Только принесла мне салфетку и сказала: «Возьмите ещё стельки тёплые, у нас сегодня в подарок к таким идут». Я кивнула.
Во втором пакете – шуба. Не норковая, конечно. Мутон. Тридцать одна тысяча. На распродаже, последний размер, мой. Я её увидела ещё месяц назад, когда забегала в этот же центр за памперсами для маминой соседки. Тогда она стоила сорок две. Я постояла около неё минуту и ушла, твёрдо зная, что никогда такую не куплю. А сегодня – купила.
Сорок пять тысяч за полтора часа. Я никогда в жизни столько на себя не тратила. Никогда. У меня даже руки тряслись, когда я подавала карту. Кассирша спросила: «Вам подарочный пакет?» Я сказала: «Да. Самый красивый, какой есть». Она удивилась, но дала.
Тринадцать тысяч ещё оставалось на карте.
Я отпила кофе и достала телефон. Нашла в контактах номер.
– Алло, Сашка? Это Аглая, жена Виктора… Да, та самая. Слушай, у меня к тебе разговор. Витя у тебя вчера резину покупал, «Нокиан», за тридцать две, помнишь?
– Ну, помню. А что, не подошла?
– Подошла. Просто… Витя передумал. Он попросил тебя забрать обратно. Деньги вернуть мне. Я тебе расписку напишу, что получила.
На той стороне помолчали.
– Аглая, а Виктор в курсе?
– Сашка. Слушай меня внимательно. Вите сейчас не до резины. У нас в семье такое… В общем, машину мы продаём. Срочно. Резина не нужна. Если ты сейчас её обратно не возьмёшь, я её через «Авито» за двадцать отдам, а тебе уже ничего не достанется.
Это была чистая ложь. Никакую машину мы не продавали. Но я знала Сашку – жадноват. Знала, что он сейчас посчитает в голове и согласится.
– Ну ладно. Привози. Только наличкой отдам, у меня карта заблокирована.
– Я через час буду.
Я положила трубку и допила кофе. Руки не дрожали. Совсем.
Резина лежала ещё в гараже у Виктора, не на машине. Ключ от гаража у меня был – запасной, я его на всякий случай носила в сумочке уже лет десять, муж и забыл, что отдавал.
Я взяла такси, заехала в гараж, погрузила четыре колеса в багажник такси и отвезла Сашке. Сашка, увидев меня в новой шубе, ничего не спросил. Отдал тридцать две тысячи наличкой, я написала расписку.
Из этих тридцати двух я двенадцать положила обратно на свою карту. А двадцать тысяч – на общую. Чтобы Виктору было что есть в декабре, пока он будет в себя приходить.
Домой я приехала вечером. В новых сапогах, в новой шубе. Виктор был на кухне.
Он посмотрел на меня. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
– Это что?
– Это сапоги. И шуба. Я наконец-то себе купила.
– На какие деньги?
– На свои.
– Какие «свои»? У нас одна карта!
– У нас одна. А у меня есть ещё одна, Витя. Полтора года я туда понемногу откладывала. Со своей зарплаты. Со своих премий. Имею право, как ты считаешь?
Он молчал. Лицо у него медленно становилось красным.
– Сколько ты потратила?
– Сорок пять тысяч.
– СОРОК ПЯТЬ?! Аглая, ты совсем сдурела? Это же… Это же больше, чем моя резина!
– Кстати о резине, – сказала я и села напротив. – Сашка её забрал. Деньги я получила.
Тишина повисла такая, что я слышала, как капает кран.
– Что ты сделала?
– Я продала твою резину обратно Сашке. Двенадцать тысяч положила к себе. Двадцать – на общую карту, тебе на еду до Нового года.
– ТЫ… ТЫ… – он встал. – Ты украла у меня резину!
– Витя. – Я смотрела ему в глаза. – Восемнадцать лет вся моя зарплата шла в дом. Восемнадцать лет. Я ни разу не спросила, куда уходят твои премии. Семь лет я ходила в одних сапогах. Семь зим. А ты вчера купил себе резину за тридцать две тысячи и сказал мне – «купи себе сама». Вот я и купила. Себе. И тебе тоже сделала подарок – оставила еду на месяц.
– Это моя машина! Это моя резина!
– А это мои ноги, Витя. Мои. И мне в них зимой ходить.
Он схватил со стола кружку и швырнул в стену. Кружка разбилась. Чай потёк по обоям.
Я встала и пошла в спальню. Закрыла дверь на ключ – у нас в спальне дверь с замком, ещё с тех времён, когда дочка маленькая была.
Села на кровать.
Ноги в новых сапогах. Они были тёплые. Сухие. И не жали.
Впервые за семь зим у меня были тёплые сухие ноги.
Я разулась, поставила сапоги аккуратно под кровать. Легла прямо в шубе. И уснула.
Прошло три месяца.
Виктор со мной не разговаривает. Спит на диване в гостиной. Утром уходит на работу пешком – автобус он принципиально не признаёт, говорит «я не пенсионер, чтобы по маршруткам трястись». От нас до его автосервиса сорок минут пешком. Туда сорок, обратно сорок. Каждый день. По морозу, по слякоти, по льду.
Я смотрю в окно по утрам, как он идёт – ссутулившись, в старой куртке, шаг у него стал какой-то старческий, осторожный. Боится упасть. Теперь боится.
Машина стоит во дворе на летней резине. Ездить на ней зимой он не рискует – не дурак всё-таки. А денег на новую зимнюю резину у него нет. Премию он уже потратил, в долг ему Сашка больше не даёт – Сашка после той истории с ним даже здороваться перестал. Видимо, что-то заподозрил.
Снежана звонит мне каждый вечер. Говорит: «Мам, ты молодец. Давно надо было». Свекровь моя, Витина мать, звонила один раз – орала в трубку, что я «обворовала её сына» и что «такие женщины семью разрушают». Я положила трубку и больше не беру, когда вижу её номер. Она звонит ещё. Уже редко.
Виктор всем родственникам рассказывает, как я его «обокрала». Как «продала его собственность за его спиной». Как «жена должна знать своё место». Сестра его двоюродная мне написала в «Одноклассниках»: «Аглая, как тебе не стыдно». Я ей не ответила.
А я хожу в новых сапогах. Каждое утро надеваю их и иду на работу пешком – мне нравится теперь ходить. Раиса смотрит на меня и улыбается. Один раз сказала: «Аглая, я тебя такой не помню. Ты помолодела на десять лет».
Дома мы с Виктором как соседи. Я готовлю на двоих, он ест молча. Иногда я ловлю его взгляд – он смотрит на мои сапоги. Как будто всё ещё не верит.
Я пока не подаю на развод. Не потому что боюсь. А потому что хочу, чтобы он сам решил – остаётся он со мной такой, или нет. С такой, у которой есть свои деньги. И свои сапоги. И своё мнение.
Резину он, кстати, к весне, наверное, купит. Дешёвую, китайскую. Я предлагать помощь не буду.
Перегнула я тогда с этой резиной? Или за восемнадцать лет терпения и за семь зим в дырявых сапогах имела право?