Она ждёт двойню, но не покупает распашонки и не готовит кроватку. Вместо этого Юлия ищет в чужих городах людей, которые заберут её детей навсегда. Плесень на стенах, пьяная мать и пустой холодильник — вот что она может им дать. А хочет — любовь, тепло и будущее. Четыре главы от первого лица о самой страшной и самой правильной материнской жертве.
Я стою посреди кухни и смотрю на трещину на стене. Она идёт от потолка к полу, и каждую весну становится шире. Когда я была маленькой, бабушка белила эту стену перед каждым праздником. Говорила: «Чистота — залог здоровья». Теперь здесь не белят уже лет десять. Плесень расползлась по углам чёрными пятнами, и запах сырости такой, что к горлу подкатывает тошнота. Или это не от запаха. Двадцать четвёртая неделя. Двое.
Я кладу ладонь на живот. Слева кто-то толкнулся. Совсем слабо, как котёнок. А справа затих. Может, спит. Я улыбаюсь, но улыбка выходит кривой — щиплет глаза, и я понимаю, что снова плачу. Я теперь часто плачу. Раньше думала, что беременные плачут от счастья. А я плачу от страха.
— Юля, ты опять не ешь, — голос матери доносится из коридора. Хриплый, с утра всегда такой.
Я не отвечаю. Смотрю на трещину. Если долго на неё смотреть, кажется, что стена дышит. Скоро зима, трещина затянется льдом, а весной опять поползёт. Как мамины запои. Как моя жизнь.
Мать входит на кухню. На ней старый халат в цветочек, который она носила ещё до моего рождения. Волосы нечёсаные, лицо опухшее. Я вижу — вчера опять пила. Но сейчас она трезвая. Смотрит на мою тарелку с кашей, которую я не тронула.
— Ребёнку нужно есть!
— Я знаю, — отвечаю тихо.
— Тогда ешь. Я варила, старалась.
Я беру ложку. Каша противная, комковатая, но я заставляю себя проглотить. Они ведь правда хотят есть. Я должна.
Мать садится напротив. Смотрит на мой живот. Я вижу, что она хочет что-то сказать, но молчит. Я тоже молчу. Так мы сидим минут пять. Тишина. Только холодильник гудит и где-то за стеной сосед сверлит.
— Я вчера ездила в центр помощи семье, — говорю я, не поднимая глаз.
— Зачем? — голос матери становится тонким, почти детским.
— Хочу найти приёмную семью для детей.
Мать вскакивает. Стул падает. Она обходит стол и хватает меня за плечи.
— Ты что, с ума сошла? — кричит она. — Отдать? Своих? Родных?
— Своих, — говорю я спокойно. Смотрю ей в глаза. — Поэтому и хочу отдать. Чтобы они жили.
— Они будут жить здесь! — она трясёт меня, и я чувствую, как дети внутри тревожатся. Слева опять толчок. Испугались.
— Отпусти, больно, — говорю я. — И не ори. Ты сама знаешь, что здесь нельзя жить. Ты знаешь.
Мать отпускает. Отходит к плите, встаёт ко мне спиной. Плечи у неё трясутся.
— Я завяжу, — говорит она в стену. — Честно. Ради внуков завяжу.
Я не отвечаю. Потому что слышала это уже сто раз. Когда мне было двенадцать, она обещала не пить на мой день рождения. Напилась за два дня до. Когда Дениса хотели забрать в детдом, она клялась на иконе. Продержалась две недели. А потом нашла в тумбочке пол-литра и сказала: «Это для сугреву, у меня кости ломит».
Я встаю. Подхожу к окну. На улице дождь. Осенний, мелкий, противный. Двор наш выглядит как всегда: разбитая детская площадка, грязный песок, бабки на лавочке. Они смотрят на меня. Я знаю, что они говорят. «Вон, Груниных дочь залетела не известно от кого. И кто ее теперь возьмёт? Нищий дом, мать — алкашка. А эта, Юлька, с кем спала-то? С каким-то Сморокиным, который даже фамилию ее не знает».
Я закрываю глаза. Мне не больно от их слов. Мне больно от того, что они правы.
Знаете, как я узнала, что беременна? Лечила ангину. Горло болело так, что я не могла говорить. Врач выписала антибиотики. Я пила их неделю, а потом заметила, что тошнит по утрам. Подумала — таблетки. Потом тест. Две полоски. Я сидела в туалете нашего общежития и смотрела на эти полоски. Руки тряслись. Я позвонила Саше. Саша — это Александр Сморокин, отец. Сказала: «Я беременна». Он помолчал. Сказал: «Это не мои проблемы». И бросил трубку. Больше я ему не звонила.
Мать узнала через неделю. Я плакала на кухне, она зашла и увидела. Я думала, она будет ругаться. А она села рядом и заплакала со мной. Сказала: «Не убивай. Я помогу». Я поверила. Я всегда ей верю. Потом приходит озарение, и я понимаю, что опять повелась, как маленькая.
На шестнадцатой неделе я пошла на УЗИ. В платную клинику, потому что в нашей районной аппарат старый. Отдала последние три тысячи, которые друг одолжил. Легла на кушетку, врач водила датчиком по животу и вдруг замерла.
— У вас двойня, — сказала она.
Я не поняла сначала. Думала, ослышалась.
— Что?
— Двойня. Два плода. Видите, вот один, вот второй.
Она повернула экран, но я ничего не разобрала. Только две тёмные точки. И сердцебиение. Два сердца бились. Одно чаще, другое чуть реже. Я смотрела на эти точки и не могла дышать.
Врач спросила: «Вы в порядке?» Я кивнула. Вышла из кабинета, спустилась по лестнице, вышла на улицу, села на скамейку и заплакала. Прямо посреди улицы. Люди проходили мимо, кто-то спросил, не нужна ли помощь. Я помотала головой.
Двое. У меня внутри двое. А у меня нет ни денег, ни нормального жилья, ни мужа, ни матери, на которую можно положиться. Только долги, аварийная квартира с плесенью и змеями в ванной. Да-да, змеи. Маленькие, тонкие, выползают из щели за унитазом. Я сначала кричала, а потом привыкла. Зимой они спят, летом ползают. Я научилась не заходить в ванную без тапок.
В тот вечер я вернулась домой. Мать была пьяна. Она спала на диване, и телевизор орал на всю комнату. Я выключила телевизор, накрыла её одеялом и пошла на кухню. Достала тетрадку и ручку. Написала сверху: «План». И долго смотрела на пустой лист. Потом написала: «1. Найти семью для детей».
И зачеркнула. И написала снова. И опять зачеркнула. Потому что отдавать — это как ножом по сердцу. Но оставлять — ещё страшнее.
Вспомнила себя в пять лет. Мы тогда жили в хорошей квартире, мать ещё не пила каждый день. У меня была кукла, которую я назвала Машей. Я носила её с собой везде, кормила, баюкала. И думала: когда вырасту, у меня будут настоящие дети. Я буду их любить, водить в парк, покупать мороженое, читать на ночь сказки.
Мечты.
Сейчас я не могу купить даже нормальную коляску. Детское приданое — это пачка подгузников из самой дешёвой аптеки и две распашонки, которые мне отдала соседка. Остальное — подачки или б/у с авито. Я не стыжусь. Стыдно будет, если мои дети будут голодать.
Вчера я смотрела на трещину на стене и думала: а что, если они родятся больными? Из-за плесени. Из-за того, что я дышала этой дрянью все девять месяцев. Из-за того, что мать курит в комнате, а я не могу запретить — она взрослый человек.
Не хочу, чтобы они болели, не хочу чтобы они видели, как бабушка падает с ног. Не хочу, чтобы они боялись засыпать, потому что по стене бегут тараканы.
Я хочу, чтобы они жили. По-настоящему. В чистоте, тепле, с игрушками, с книжками, с родителями, которые не пьют и не скандалят.
Поэтому я решила что найду им семью! Даже если сердце разорвётся на части.
Но сначала нужно сказать матери. Она не знает, что я уже несколько раз ездила в центр помощи семье. Не знает, что нашла в интернете форум приёмных родителей и прочитала сотни историй. Не знает, что социальные работники помогли мне найти три семьи, которые готовы принять двойню.
Она думает, что я смирилась. Что оставлю детей.
Завтра я ей скажу.
А сегодня я стою у окна и глажу живот. Двойня затихла. Может, тоже чувствуют, что я плачу.