«23:54 [Фердинанд] private [Рысятко] Я воспринимаю тебя как человек, с которым можно неожиданно встретится и пойти гулять смотреть небо и улицы.»
В игре, где общение измеряется короткими командами в бою и торгом в чате трейда, такие сообщения кажутся инородными телами. Они не про ресурсы, не про вар, не про «кинь газ». Они прорывают плотину игрового контекста и выносят тебя на берег какой-то другой, слишком реальной реки. Эту фразу прислал человек, чьи предыдущие сообщения гремели капс-локом от ярости на «биомусор» или рисовали схемы фарма червей с точностью до секунды. Фердинанд.
Он был архитектором в мире, который не ценил архитектуры.
Костя был не игроком, а силой. Сила эта была умной, цепкой, раздираемой внутренними противоречиями. В «Небе», где победа измеряется флагом над платой, он строил нечто иное: безупречные тактические гайды, разжёванные до атомов; схемы кланового развития; и целые вселенные у себя в голове. Его философия была простой и жёсткой: «Считаются только с сильными. Слабость = рабство». Для него люди делились не на хороших и плохих, а на живых и выцветших.
Его ум, острый как скальпель, был идеальным инструментом для разбора игровой механики. Но этот же ум выжирал его изнутри, не оставляя места простому существованию. «Моя логика и разум выжирают меня, — признавался он, отрываясь от составления очередного плана. — Надо его заспамиливать чем-то… Чтоб не остаться с собой наедине». Всё было лучше, чем остаться наедине с вопросом, от которого не было спасения: «Я тут недавно понял, что всё вокруг меня нормальное! А что-то не так именно со мной».
Его внутренний мир не был просто сложным — он был несоразмерен.
Он воспринимал реальность с такой плотностью и напряжением, что привычные формы общения и объяснений просто не выдерживали нагрузки. «Им страшно смотреть мне в глаза», — писал он однажды, поясняя это не как образ, а как реакцию другого человека, столкнувшегося с тем, что он сам в себе считал реальным. Он говорил о переживаниях, которые невозможно было аккуратно разложить по полкам: о навязчивых ощущениях чужого присутствия, о снах, после которых мир казался треснувшим, о войнах, которые велись не в фантазии, а в самой ткани повседневности. «И любопытно, и страшно, и весело, и отвратительно — всё сразу». Попытки объяснить этот опыт медициной или рациональными схемами быстро упирались в границу. Он был слишком осознающим, слишком логичным, слишком деятельным, чтобы его можно было просто списать на «поломку». Но и назвать это даром означало бы упростить: этот способ видеть мир не давал ни преимущества, ни опоры.
Хотел ли он покоя — или, наоборот, стремился раствориться в чём-то бесконечном, в хаосе, в пустоте, где не нужно держать форму, — однозначного ответа, кажется, не существовало. Он снова и снова сталкивался с тем, что предложенная ему мера мира оказывалась слишком узкой для этого опыта. Его главной болью было непонимание. Не его непонимание мира — а мира, неспособного понять его. Он был как слишком яркая лампочка в тёмной комнате — слепил, пугал.
Поэтому он строил. Отчаянно, фанатично. Строил не в игре, а вне её. Его проекты были побегом из этой тюрьмы. Он строил тактические гайды для нас, разжёвывая и объясняя на пальцах, как «байтить арту на выстрел» — не потому что мы были тупы, а потому что в этой передаче знания он на секунду чувствовал связь. Он строил мир на Древе в воображении — целую цивилизацию в кроне, потому что в том мире, наверное, для таких, как он, нашлось бы место.
Но, как он сам сказал о своих творениях в «Майнкрафте», самые целостные и «с душой» получались там, где были ограничения, дефицит ресурсов. «Небо» же, с его бесконечными возможностями для тактики и социальных игр, было для него тем самым «креативным режимом», где от изобилия идей и свободы его внутренняя вселенная становилась перегруженной и лишённой простой цели.
И в этом был весь парадокс. Человек, способный чувствовать боль пространства и разговаривать со звёздами, чьи внутренние миры простирались за границы вселенных, в сухом остатке жаждал одной, самой простой, самой человеческой вещи. Не власти. Не знаний. Не победы над богами. А тихой, необязательной прогулки с попутчиком, который не побоится посмотреть с ним на одно и то же небо.
Вся его ярость в клановых чатах, его космология и Древо-мир были лишь громоздким, шумным, отчаянным поиском пути к этой тишине. Мостом из игрового хлама и звёздной пыли, который он всё никак не мог достроить до другого берега.
Он хотел смотреть на небо. Но был обречён сначала разобрать его на атомы, чтобы понять механику полёта, — и в этом процессе навсегда забыть, как поднять голову и просто увидеть красоту. И, кажется, он это понимал. Потому что даже своё самое большое, самое красивое желание — о Древе-мира — он сформулировал не как миссию или борьбу. Он закончил его так, как закончил бы ребёнок, рассказывающий о мечте перед сном:«КАЙФ ЖЕ)) Это была бы интересная история. Я хотел бы на это посмотреть. Поедая стейки и запивая фруто няней».
И вот этот человек, чьим единственным законом была сила, а компромисс — поражением, столкнулся с противником, против которого его кодекс был бессилен. С самим собой. С тем иным зрением, что было не приобретённым навыком, а самой тканью его существа.
Возможно, единственный честный ответ в том, что для таких, как он, дар познания и приговор к одиночеству — не два разных исхода, а одна и та же сторона медали, отчеканенной при рождении.
Это шестой текст из цикла «Портреты на фоне стимпанка».
Я закрыла чат и долго смотрела в пустое небо.
Там было слишком много того, что нельзя разложить по полкам.