7 глава
Деревня маленькая, слухи в ней расходятся быстрее, чем ветер по полю. И то, что Настя гуляла с Димой, а потом с Иваном — сперва на реке, потом на берегу с рыбой, — не осталось незамеченным.
Особенно засуетились девушки.
У Насти за месяц-другой появилось несколько подруг — местных девчат, с которыми она познакомилась в медпункте, на посиделках да у колодца. Самые близкие были трое: Катя — румяная хохотушка, веселая и бойкая; Зоя — тихая, рассудительная, себе на уме; да Шура — высокая, статная, с косой до пояса, которая сама недавно замуж вышла и теперь считала себя большим специалистом по семейной жизни.
И вот эти три подруги разделились во мнениях — как стенка на стенку пошли.
Всё началось в один из вечеров, когда Настя стирала белье у колодца, а девушки собрались рядом — кто с коромыслом, кто с вязанием, кто просто так, поболтать.
— Настя, — начала Катя, лукаво поглядывая на неё из-под платка, — а ты слыхала, что про тебя люди говорят?
— Много чего говорят, — не поднимая головы, ответила Настя, усердно намыливая простыню. — Я на всякую молву внимания не обращаю.
— А ты бы обратила, — вмешалась Шура, поправляя на себе новую кофту. — Дело серьезное. Выходить тебе пора, Настя. Сколько тебе? Двадцать третий, поди, пошел? В самый раз. А у нас тут женихи — один краше другого.
— Какие женихи? — фыркнула Настя, но в голосе её не было прежней резкости. — Те, что под окнами орут, или те, что рыбой пугают?
Девушки засмеялись.
— А ты выбирай, — сказала Катя, подсаживаясь поближе. — Мы тут с Шурой спорим. Я считаю, тебе Ванька нужен.
— Ванька?! — подала голос Зоя, до этого молчавшая. — Ты с ума сошла, Катька? Ванька — он же ненормальный. Он и нахал, и петух, и вообще — кто его знает, что у него в башке творится. Он же девушку напугать может, а не осчастливить.
— А вот и нет! — горячо возразила Катя. — Ванька — он настоящий. С характером. Не какой-нибудь тюфяк кислый. Он и заступиться может, и дом построит, и хозяйство поднимет. Он же кузнец! Самая нужная в деревне профессия. И потом, посмотри на него — красивый же, черт. Грудь колесом, плечи — косая сажень. С таким не пропадешь.
— Красота — не главное, — тихо вставила Зоя. — Главное — душа. А душа у Ваньки… она как неотесанный камень. Им и голову разбить можно, и дом украсить — смотря кто в руки возьмет. Но браться за такой камень — дело опасное.
— А ты, Зоя, за кого? — спросила Шура, прищурившись. — За Димку, что ли?
— За Димку, — спокойно ответила Зоя. — Димка — человек надежный. Тихий, спокойный, умный. Он и книжку почитает, и слово ласковое скажет, и не полезет с кулаками, где не надо. С ним жить — как за каменной стеной. Он и обидеть не даст, и сам не обидит.
— Так он же писарь! — засмеялась Катя. — Бумажки перебирает целыми днями. А ты представь: придешь с работы, а он сидит, в книжку уткнулся, и хоть ты кол на голове теши. Скучно с ним будет, Зоя. Ой, скучно.
— Скучно — это с тем, с кем поговорить не о чем, — парировала Зоя. — А с Димкой можно говорить обо всем на свете. Он и про войну расскажет, и про книги, и про жизнь. Он душу имеет тонкую. А Ванька… что Ванька? «Рыбу поймал, уху сварил, по морде дал». И вся недолга.
Шура, которая до этого слушала молча, покачала головой и вздохнула.
— А я, девоньки, так скажу, — начала она важно, как женщина уже замужняя и многое повидавшая. — Не в красоте счастье и не в тихости. А в том, кто к тебе подходит. Настя у нас — девка с характером. Огонь. И ей нужен либо тот, кто этот огонь затушит, либо тот, кто с ним в паре гореть будет. Дима — он затушит. С ним спокойно будет, тихо, ровно. Как в пруду. А Ванька — он сам огонь. С ним и сгореть можно, и такой жар развести, что на всю жизнь запомнишь.
— Так ты за кого? — не выдержала Катя.
— Я за Настю, — улыбнулась Шура. — Пусть сама выбирает. А мы ей не указчицы.
Тут все три подруги разом посмотрели на Настю.
Настя за это время выстирала простыню, прополоскала её, выжала и теперь развешивала на веревке, делая вид, что ничего не слышит. Но щеки её горели, а губы были плотно сжаты.
— Ну что, Настя? — спросила Катя, подходя ближе. — Кого выбираешь? Ваньку али Димку?
— Никого я не выбираю, — ответила Настя, даже не повернув головы. — И выбирать пока не собираюсь. У меня работа есть, больные, бабушка. Не до женихов мне.
— Ой, да брось! — замахала руками Шура. — Всегда найдется время и для жениха. Ты только скажи, кто сердцу милее.
— Никто мне не мил, — отрезала Настя и, подхватив пустое корыто, зашагала к дому.
Девушки переглянулись и заулыбались.
— Крепкий орешек, — сказала Катя.
— Ничего, — ответила Зоя. — Самый крепкий орешек колется, если знать, с какой стороны подступиться.
А Шура только вздохнула и посмотрела вслед Насте с какой-то материнской теплотой.
—
А через день слухи дошли до парней.
В кузнице, где Иван работал с утра до вечера, как раз в обеденный перерыв забежал Степка — запыхавшийся, с горящими глазами, явно не с пустыми руками.
— Ваня! — закричал он ещё с порога. — Ваня, ты слышал новость?
— Какую? — проворчал Иван, опуская молот и вытирая пот со лба. — Опять чья-то корова в чей-то огород залезла?
— Да ну тебя с коровой! — Степка подскочил к нему, чуть не сбив с ног. — Девки наши, Катька с Зойкой, Настю сватают! К Димке! И к тебе тоже!
Иван замер. Молот выпал у него из рук и с глухим стуком ударился о земляной пол.
— Это как — и ко мне? — переспросил он, не веря своим ушам.
— А так! — Степка хлопнул его по плечу. — Одни говорят, что ты ей больше подходишь, другие — что Димка. Бабы — они такие. У каждой свое мнение. Но главное-то не это. Главное — что Настя пока никого не выбрала. А значит, у тебя есть шанс!
Иван медленно подошел к лавке, сел, расстегнул ворот рубахи. Грудь его сама собой расправилась, плечи развернулись, а на лице появилось такое выражение, словно он только что победил в честном бою.
— Шанс, говоришь? — усмехнулся он, проведя рукой по волосам. — Ну что ж. Шанс — это дело хорошее. А кто против меня? Димка? Димка — он хороший парень, спору нет. Но я — я лучше.
— Скромнее надо быть, Ваня, — засмеялся Степка.
— Скромность не для героев, — отмахнулся Иван, вставая и поправляя рубаху. — Грудь — колесом, башка — поднята. Иди, Степка, расскажи всем, что Ваня не сдается.
Степка убежал, а Иван ещё долго стоял посреди кузницы, смотрел на свои натруженные руки и улыбался. В голове уже крутились планы — один глупее другого. Но сейчас ему казалось, что весь мир лежит у его ног.
—
В это же время Дима сидел в сельсовете, перебирал бумаги и аккуратно выводил что-то пером в толстой амбарной книге. В комнату тихо вошел Петр — рассудительный парень, который часто заходил к Димке за справками.
— Дима, — позвал Петр, присаживаясь на стул напротив. — Ты слышал, что в деревне говорят?
— Смотря что, — Дима поднял голову, поправил очки в проволочной оправе. — Если про цены на сено — слышал. Если про нового председателя — тоже.
— Про Настю, — тихо сказал Петр. — Девки её сватают. К тебе и к Ваньке.
Перо в руке Димы дрогнуло, и на чистом листе расплылась жирная клякса. Он поставил перо в чернильницу, медленно снял очки, протер их тряпицей и так же медленно надел обратно.
— Ко мне? — переспросил он, и голос его чуть дрогнул.
— К тебе, — подтвердил Петр. — Зоя, например, говорит, что ты — самый надежный. Что с тобой как за каменной стеной.
Дима покраснел. Сначала кончики ушей, потом щеки, потом и шея. Он стал похож на вареного рака.
— Это… это они зря, — пробормотал он, отводя глаза. — Я не… Я ничего такого… Мы просто дружим. Я с Настей…
— Ну вот и дружи дальше, — усмехнулся Петр. — А сватанье — это дело бабское. Им лишь бы кого с кем сосватать. Ты не переживай.
— Я и не переживаю, — сказал Дима, но голос его не слушался, а руки дрожали. — Я… я вообще не думал об этом. У меня работа, бумаги… Не до женитьбы мне.
Петр посмотрел на него с сочувствием.
— Ладно, Дима. Ты это… не робей. Если что — мы с тобой. Ваньку в обиду не дадим, если он нарываться будет.
Дима кивнул, но, когда Петр вышел, отложил перо, закрыл амбарную книгу и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене.
«Сватают, — думал он. — Ко мне и к Ваньке. А что же Настя? Что она думает?»
Он вспомнил её улыбку, её глаза, её спокойный голос. И сердце его забилось чаще, хотя он запрещал себе надеяться.
—
А Настя, как ни в чем не бывало, продолжала жить своей жизнью. Ходила в медпункт, лечила больных, помогала бабушке, полола огород.
Девушки несколько раз пытались завести с ней разговор про женихов, но Настя либо отмалчивалась, либо переводила разговор на другое.
— Настя, ну скажи хоть слово! — приставала Катя. — Тебе кто нравится-то?
— Мне никто не нравится, — спокойно отвечала Настя, перебирая в руках ромашку. — Мне работа нравится. И бабушка. И деревня ваша.
— А парни?
— А парни пусть своими делами занимаются, а не под окнами орут и не рыбой пугают.
Катя вздыхала и отставала. Шура только качала головой. А Зоя молчала, но в её тихих глазах читалось что-то похожее на понимание.
«Молчит, — думала Зоя, глядя на Настю. — Значит, есть о чем думать. Если бы совсем никто не был ей мил — отбрила бы сразу, в двух словах. А она молчит. И это молчание дороже любых слов».
А Настя действительно думала. Много думала. И о Димке — тихом, ласковом, с которым так легко говорить. И о Ваньке — наглом, смешном, который бесил её до зубного скрежета, но который почему-то не выходил из головы.
Но вслух она не сказала ни-че-го.
Ни единого слова.
Только губы иногда сжимались в тонкую линию, а в глазах загорался какой-то внутренний огонь — тот самый, который девушки называли характером, а старухи — судьбой.
Продолжение следует
