До того дня я никогда не дышала кладбищенским воздухом. Смерть обходила наш дом стороной, и погосты казались мне чем-то из области готического кино. Но Вика настояла. Был год со дня смерти её брата, Ивана. Он ушел страшно — сам захлестнул петлю на шее, когда та, которую он любил, предпочла другого. Говорили, его нашли не сразу, и лицо его успело застыть в маске нечеловеческого удивления, будто в последнюю секунду он передумал, но было поздно.
На кладбище было... уютно. Звучит безумно, я знаю. Но эта тишина, густая и неподвижная, баюкала. Мы сидели у надгробия, дешевое вино обжигало горло, а с овальной фотографии на меня смотрели глаза мертвеца. В них не было покоя — только застывший вопрос и ледяная, голодная тоска. Я смотрела на его молодое лицо, и мне казалось, что зрачки на фото едва заметно расширяются, впитывая мой взгляд.
— Какой же ты одинокий здесь, Ванечка... — прошептала я, коснувшись пальцами холодного, влажного гранита. Хмель ударил в голову, превращая страх в извращенную нежность. — Иди ко мне жить. Стань моим женихом.
Я прижалась губами к его ледяному фото. В ту секунду ветер стих, птицы смолкли, и мне показалось, что из-под земли раздался едва слышный, сухой хруст — так ломаются старые ветки или... шейные позвонки.
Ночью я проснулась от невыносимого холода. Одеяло казалось тяжелым и мокрым. Комната была залита мертвенным лунным светом, в котором медленно кружились пылинки. У окна стояла тень. Тяжелая, непроницаемо-черная, она словно высасывала тепло из пространства.
— Кто здесь? — голос мой дрогнул, но тело сковал паралич.
— Иван я... — голос прозвучал так, будто терлись друг о друга сухие кости. — Ты звала. Ты целовала камень. Ты дала надежду тому, у кого её отобрали.
Он отделился от окна. Двигался он странно — дергано, с небольшим наклоном головы в сторону, будто шея не могла держать её прямо. Его лицо было белым, как мел, с пугающе синими губами. Он лег рядом, и кровать прогнулась под его неестественной тяжестью. От него пахло сырой землей, плесенью и чем-то сладковато-гнилостным. Его поцелуи были подобны прикосновениям льда, а вместо дыхания я чувствовала лишь мертвый, неподвижный воздух.
Дни превратились в серую марь. Я перестала различать вкус еды — всё казалось сухим пеплом. В зеркале на меня смотрело чужое существо: ввалившиеся щеки, темные, почти черные круги под глазами и кожа цвета старого пергамента. Мать плакала, думая, что я связалась с дурной компанией, но она не видела того, что видела я.
Иван был везде. Он стоял в углу кухни, когда я пила воду. Он сидел в ногах моей кровати днем, глядя на меня своими пустыми глазами. Он шептал мне на ухо о том, как там, под землей, спокойно. Что там нет измен, нет боли, только бесконечная, прохладная тишина.
— Скоро, невеста... — шептал он, и я чувствовала, как на моей собственной шее начинает зудеть невидимая полоса.
Спасение пришло в образе старой цыганки. Она схватила меня за руку на рыночной площади, и её хватка была железной.
— Стой, девка! — рявкнула она, и я увидела в её глазах отражение того, что стояло за моей спиной. — За тобой петля тянется! Покойник тебя за собой волочит, уже и саван тебе примеряет.
Она повезла меня обратно на кладбище. Закат в тот день был багровым, как открытая рана. На могиле Ивана она жгла пучки горькой полыни и черные свечи. Дым был густым и едким. Цыганка кричала слова, от которых у меня закладывало уши, а земля на могиле начала шевелиться, будто кто-то снизу пытался пробиться наружу.
— Висельник он! — перекрывая внезапный вой ветра, кричала старуха. — Душа его узлом завязана, он между мирами застрял! Ему живая кровь нужна, чтобы свою петлю развязать! Уходи, раб земли, в свою нору! Живое — живым, мертвое — тлену!
В какой-то момент я увидела Ивана. Он стоял по ту сторону костра, и его лицо исказилось от ярости. Он протянул ко мне синюю руку, но пламя свечей взметнулось вверх стеной, и он с тихим, захлебывающимся стоном начал таять, превращаясь в клочья тумана.
Иван исчез. Но я не стала прежней. На моей шее остался едва заметный бледный след, который краснеет в холодную погоду. Я больше не смеюсь и не пью вино. А по ночам, когда дом затихает, я иногда слышу в коридоре странный звук — мягкие, тяжелые шаги и легкое поскрипывание натянутой веревки.
Он не ушел. Он просто ждет, когда я снова позову его в минуту слабости. Ведь мертвые умеют ждать. У них впереди целая вечность.