Запечатать объект любой ценой.
Когда Воронов и Сорокин выбрались обратно в церковь, Ляхов всё ещё сидел у рации.
Он поднял глаза — и сразу всё понял без слов.
Марии нет.
Топора тоже.
А то, что осталось внизу, уже нельзя было назвать ни операцией, ни разведкой, ни даже обычной войной. Будто под Красной они наткнулись не на секретный объект, а на что-то, чему вообще не должно было быть места рядом с людьми.
Воронов коротко приказал собрать остатки взрывчатки.
Задача изменилась.
Теперь уже было не до документов, не до трофеев и не до ответов. Нужно было только одно: запечатать всё это под землёй, пока оно не поднялось наверх.
Но времени почти не осталось.
Сначала из люка показалось движение.
Потом на камень легли тёмные отростки, будто что-то осторожно ощупывало пол.
И только потом из глубины стало подниматься само оно — тяжёлое, бесформенное, словно собранное из дыма, грязи и чужих очертаний.
Существо не казалось просто хищником.
Оно выглядело так, будто втягивало в себя всё, к чему прикасалось, стирая границу между человеком и чем-то другим.
Именно здесь Сорокин изменился окончательно.
Не сорвался.
Не закричал.
Наоборот — стал подозрительно спокойным.
Он смотрел вниз так, будто видел не опасность, а откровение. Сказал тихо, почти шёпотом, что, возможно, перед ними не гибель, а какая-то новая форма существования. Что там, внизу, больше нет страха одиночества. Нет разделения. Есть что-то одно — общее, целое, неделимое.
Наверное, в таких историях пугает даже не сама аномалия.
А человек, который начинает видеть в ней смысл.
Воронов рванул Сорокина за ворот и приказал отходить к двери.
Но тот вырвался.
И сам сделал шаг к люку.
Один из тёмных отростков коснулся его сапога, потом выше — почти осторожно, будто узнавая.
Сорокин выдохнул только два слова:
— Я вижу...
Что именно он увидел, Воронов уже не узнал.
Он среагировал раньше, чем тот подошёл ещё ближе.
После этого Сорокин рухнул на каменный пол, а Воронов даже не оглянулся — времени на это уже не было.
Такие моменты потом не объясняют.
С ними либо живут до конца жизни, либо стараются никогда о них не вспоминать.
Воронов заложил заряд у основания люка.
Фитиль зашипел.
Оставалось совсем мало.
И, кажется, существо это почувствовало.
Воздух в церкви будто сразу стал тяжелее. Тёмные отростки заметались по полу, по стенам, по разбитым плитам. Один резко обвился вокруг ноги Воронова и дёрнул назад, к люку. Он упал, ударился плечом о камень, вырвался и на четвереньках рванул к выходу.
Ляхов уже стоял в дверях и кричал, чтобы он быстрее шёл наружу.
Они вылетели из церкви в снег почти одновременно.
Пять секунд.
Четыре.
Три.
Воронов успел только толкнуть Ляхова вперёд и сам рухнул лицом в сугроб.
Взрыв ударил тяжело, глухо, сразу несколькими толчками.
Старая церковь дёрнулась так, будто под ней шевельнулось что-то огромное. Вверх взметнулись снег, пыль, обломки камня и чёрный дым. Земля под ногами дрогнула, и на мгновение показалось, что сейчас провалится вся деревня.
А потом всё стихло.
Наступила тишина.
Неправильная. Давящая. Такая, от которой не становится легче даже после того, как опасность вроде бы осталась под землёй.
Когда Воронов открыл глаза, перед ним были только руины церкви, серый снег и дым, который медленно тянуло ветром в сторону леса.
На секунду ему показалось, что они всё-таки успели.
Запечатали.
Остановили.
Но это чувство продержалось недолго.
Потому что подлинный ужас в таких местах начинается как раз тогда, когда тебе кажется, будто всё уже кончилось.
Когда дым рассеялся, Воронов увидел, что церковь исчезла почти полностью.
Казалось, под ней не осталось ничего.
Но Ляхов смотрел не на руины.
Он смотрел в снег, чуть поодаль.
Там, от самого провала, тянулся след.
Один.
Будто из-под земли после взрыва всё-таки успел выйти кто-то ещё.
И хуже всего было не это.
Хуже было то, что след вёл не в сторону дороги.
А к деревне.
Материал написан в художественном формате. История представляет собой мистический рассказ и не претендует на документальную достоверность.