⏩ НАЧАЛО ⏪
Жизнь после Кати не стала пустой. Она стала заполненной до краев чем-то другим. Чем-то липким, шумным и бесконечно повторяющимся.
Утро начиналось не с кофе, а с запаха подгоревшей манной каши. Я стояла у плиты в растянутом домашнем халате, одной рукой помешивая противные комочки, другой удерживая Семёна, который норовил схватить раскаленную ручку. По телевизору на одном канале уже пятый раз подряд пела какая-то розовая кукла. Ее голос впивался в виски.
- Игорь, выключи хоть, - хрипло сказала я, но он уже крутил ключ в замке на выходе.
- Не успеваю, опаздываю. Сама выключишь.
Дверь захлопнулась. Я вздохнула, поставила тарелку перед Семёном. Он скривился.
- Не буду!
- Сём, надо.
- Не буду-у!
Его крик, тонкий, пронзительный, разрезал утреннюю тишину квартиры на аккуратные кусочки. В этих кусочках не было места для тишины после Кати. Не было места вообще ни для чего, кроме вот этого: уговоров, уборки, стирки, похода в магазин. Мои пальцы всегда были какими то липкими, то от каши, то от яблочного пюре, то от пластилина. Я пила кофе урывками, когда он уже остывал. Он был горьким и безвкусным одновременно.
Поликлиника стала закономерным, горьким финалом этого дня. Семён сопел уже пятые сутки, температура скакала, и наш участковый, вздохнув, выписал направление к специалисту. "Очередь, конечно, но что поделать".
Детская поликлиника номер пять пахла. Это был не один запах, а густой, тяжелый коктейль: резкий антисептик, сладковатый сироп от кашля, влажная шерсть сотен детских комбинезонов и под всем этим едва уловимая нота отчаяния уставших матерей. Мы сидели на пластиковой скамье цвета увядшей горчицы. Я была сорок первой в списке, на табло мигала цифра "23". Семён уснул у меня на руках, его горячий лобик прилип к моей шее. Я смотрела на потрескавшийся линолеум на полу, по которому бегали дети, и думала, что время здесь течет иначе. Не минутами, а приступами терпения. Вот женщина напротив пятый раз вытирает нос своему капризничающему сыну. Вот мужчина в углу отчаянно трясет погремушку. Скрип дверей, плач, гул голосов, все это сливалось в один непрерывный шумовой фон, белый шум моего нового бытия.
И тогда я увидела её.
Сначала спину. Высокую, чуть сутулую фигуру в тёмно-синем пуловере. Она стояла у окна в конце коридора, в стороне от основной очереди, и смотрела куда-то в серое небо за стеклом. Я не узнала бы ее, если бы не одно движение: она поправила волосы, заправляя прядь за ухо. Этот резкий, точный жест пробил меня как выстрел. Катя.
Но что-то было не так. Чёрное каре, которое она стригла раз в три недели с почти военной точностью, теперь было длиннее. Волосы касались плеч, концы секлись. И у виска, на том месте, где раньше не было ни одного седого волоса, лежала широкая, почти белая прядь. Она была похожа на мелок, проведенный по угольному рисунку. Лицо в профиль казалось острее, скулы выпирали, будто кожу натянули на каркас. Это была Катя, но Катя, из которой вынули стержень. Ту самую сталь, что всегда чувствовалась в её осанке, в её взгляде.
Сердце во мне упало, замерло, а потом забилось с такой силой, что я услышала стук в ушах. Шум поликлиники отступил, остался только звенящий вакуум. Я не могла пошевелиться. Она обернулась. Ее взгляд скользнул по коридору, прошёл по мне, и я увидела, как в её зелёных глазах, как раньше, мелькнуло узнавание. И тут же паника. Животный, неподдельный страх. Она резко отвернулась, сделала шаг к выходу.
Я встала. Не думая. Сонный Семён хмыкнул у меня на руках.
- Катя! – мой голос прозвучал хрипло, чужим.
Она замерла. Плечи напряглись. Медленно, очень медленно повернулась. Мы смотрели друг на друга через пятнадцать метров коридора, заставленного колясками и детскими ногами. Вдруг я почувствовала запах. Не больничный, а тот, старый, её духов, легких, холодных, с ноткой бергамота. Он пробился через все остальные запахи, как ключ через замок.
Она пошла ко мне. Не та уверенной походкой, к которой я привыкла, а как-то осторожно, будто боялась споткнуться.
Мы встретились у пожарного щита. Она стояла, скрестив руки на груди, будто замёрзлая.
- Лена, – сказала она. И ее голос. Ее голос был тихим, плоским, без единой знакомой нотки иронии или силы. – Привет.
- Кать... что ты... – я не знала, что спрашивать. – Ты здесь? Что с тобой? Как ты? Все вопросы спутались в один ком.
- Анализы свои забираю, – сказала она быстро, словно отрепетировав фразу. Взгляд её упал на Семёна. – Это он? Подрос.
- Да... сопит. А ты... – я не могла отвести взгляд от ее седины. – Ты... как?
Она отвела глаза, стала теребить растянутый манжет пуловера.
- Ничего. Живу.
- Кать, слушай... тот раз... в кафе...
- Забудь, – она перебила меня так же резко, как тогда, но голос не звучал громко. Это было скорее мольбой. – Правда, Лен, забудь. У всех... свои обстоятельства.
- Какие обстоятельства? – прошептала я. – Кто тебе звонил тогда? Что случилось?
Она подняла на меня взгляд. И в её взгляде не было ни злобы, ни обиды. Была усталость. Такая глубокая, вселенская усталость, что у меня внутри всё перевернулось.
- Не могу, – просто сказала она. – Не могу сейчас. Извини.
И она развернулась, пошла прочь. Не к выходу, а вглубь коридора, к кабинетам.
- Катя! – снова позвала я, но она уже не обернулась, только ускорила шаг и скрылась за углом.
Я стояла, прижимая к себе Семёна, а по спине у меня бежали мурашки, и во рту стоял привкус железа. Это была не та Катя. Это была её тень. Или что-то хуже.
Нас вызвали к врачу. Я автоматом отвечала на вопросы, кивала, слушала рекомендации. Всё плыло перед глазами. Врач, пожилая женщина с очками на цепочке, протянула мне рецепт.
- Всё нестрашно, мамочка, не переживайте. У нас тут многие переживают, – сказала она, и ее взгляд был добрым, усталым. – Главное, вовремя заметить и действовать.
Выйдя из кабинета, я слышала, как в голове стучало: "Забрать анализы. Свои анализы". Я шла к выходу, как во сне. И у регистратуры, на стойке, среди кипы других бумаг, увидела знакомую фамилию. "Петрова Е.В." Открытая амбулаторная карта. Рука сама потянулась поправить листок. Взгляд упал на последнюю запись. Дата сегодняшняя. Врач не педиатр. Специальность я разглядеть не успела, но четко увидела штамп с названием отделения: "Диагностический центр, корпус Б". И жирная, подчеркнутая ручкой пометка: "Контроль через 2 нед. СРОЧНО".
Я отдернула руку, будто обожглась. Сердце заколотилось с новой силой. Я выбежала из поликлиники на холодный воздух, судорожно глотая слёзы, которые почему-то полезли в горло. Достала телефон. Палец дрожал. Я не стала звонить. Я открыла ее профиль в соцсети, который не открывала три месяца. Последнее фото было загружено вчера. Катя в том же тёмном пуловере, с той же седой прядью. Она смотрела в камеру и пыталась улыбаться. Улыбка получалась кривой, натянутой. А на заднем плане, не в фокусе, но абсолютно узнаваемо, виднелась стеклянная вывеска. Не детской поликлиники. А взрослого диагностического центра. Того самого, что находился в соседнем корпусе. Того, на чьих табличках я всегда избегала читать названия отделений, проходя мимо.