Такое публичное унижение устроила мне Наталья Сергеевна. Стояла у почтовых ящиков с соседками, увидела меня и выдала на весь подъезд. Еще нос сморщила — демонстративно, с оттяжкой, словно от дохлой крысы отвернулась. А я просто шел за пенсией. Одет был бедно, не спорю: потертые штаны, куртка старая, заношенная. Но ведь всё выстиранное, ни пятнышка. Ну и сумка моя вечная на плече висела.
Сумка — это отдельная тема. О ней потом.
В пятьдесят три года я выгляжу стариком за шестьдесят, я это понимаю. Хромаю на левую ногу — после аварии бедро собирали по осколкам, три операции, титановая пластина. Живу один в однокомнатной квартире на первом этаже панельного дома на окраине Камышина, на улице Молодежной. Квартира осталась от матери. Мать умерла четыре года назад, отец — еще раньше. Братьев и сестер нет. Жена ушла, когда я после аварии полгода лежал пластом и не мог без чужой помощи дойти до туалета. Ну, не то чтобы ушла — сначала она перестала приезжать в больницу, прикрываясь вечной занятостью. Мы стали общаться только по телефону, потом звонки сошли на нет, она перестала брать трубку. А потом я узнал через общих знакомых, что она переехала в Волгоград к какому-то мужику. Дочка росла уже без меня. Ей тогда одиннадцать исполнилось, а сейчас совсем взрослая, двадцать два. У нее своя жизнь, в которой мне места почти нет. Звонит редко, раз в три-четыре месяца, да и весь разговор длится от силы минуту.
— Пап, ты как? Ну ладно, целую.
И гудки. Я каждый раз держу трубку у уха еще секунд пять после гудка. Не знаю зачем. Просто слушаю короткие сигналы, словно в них есть какой-то скрытый смысл.
Я не жалуюсь. Я обрисовываю ситуацию, чтобы вы поняли, с чем я остался на старости лет.
Пенсия по инвалидности — меньше двадцати тысяч. Плюс подрабатываю — чиню мелкую технику. Чайники, утюги, иногда микроволновки. Люди находят меня по объявлениям, приносят сами или я забираю, если недалеко. Инструменты, запчасти, мультиметр, паяльная станция — все ношу в сумке. Сумка большая, спортивная, ей лет двадцать. Ручки перешиты, молния заедает, один угол заклеен изолентой. Но она удобная. Внутри кармашки, я сам их пришил, под каждый инструмент свое место. Я с ней везде — в магазин, на почту, к заказчикам. Она для меня как мастерская на плече. Мой кусок хлеба. Без этих инструментов я просто инвалид на нищенской пенсии.
Так вот. Подъезд.
Переехал сюда после смерти матери. До аварии мы с женой снимали квартиру, а после ее ухода я жил в комнате на другом конце города. Соседи матери меня толком не помнили. Когда заселялся, отнеслись вроде адекватно. Ну, мужик какой-то, хромой, тихий. Первые пару месяцев здоровались. А потом начались вопросы. Сначала осторожные. Зинаида Петровна со второго этажа спросила в лифте:
— Вы где-то работаете?
Я ответил, что на дому, занимаюсь ремонтом техники. Она кивнула, но губы брезгливо поджала и сразу отвела взгляд. Словно я признался в чем-то постыдном.
Потом Наталья Сергеевна. Она в подъезде вроде старшей по дому. Не официально, но все ее слушаются. Крупная женщина, с поставленным голосом, работает в муниципальной конторе. Муж — водитель маршрутки. Двое детей-подростков. Она начала первой.
Сначала мелочи. Я выношу мусор — она стоит у подъезда с соседкой Ларисой, обе замолкают и провожают меня колючими, оценивающими глазами. Я прохожу мимо. За спиной шёпот. Потом громче:
— Опять свой баул тащит. Может, он бомж? Может, он там бутылки собирает?
Я слышал. Каждое слово. Сделал вид, что нет.
(Вот скажите мне, люди, это приемлемо — обсуждать взрослого человека у него за спиной в его же доме, как бездомную собаку?)
Через месяц стало хуже. Я один раз, всего один раз, оставил сумку у двери — поднялся этажом выше к соседу, отнес ему починенный тостер. Меня не было минут десять. А на следующее утро выхожу из дома — на двери подъезда уже висит объявление: «Просьба к жильцам не оставлять вещи и сумки в местах общего пользования. Бесхозные предметы будут утилизированы».
Я снял его, скомкал и выбросил. Думал, на этом успокоятся. Но куда там.
На следующей неделе они устроили собрание жильцов. Меня, понятно, не позвали. Потом Зинаида Петровна рассказала — она единственная со мной разговаривала, хоть и оглядывалась по сторонам, будто ее за это могли наказать. На собрании Наталья Сергеевна заявила, что со мной надо что-то делать. Предложила написать участковому. Мол, живу один, постоянно таскаю с собой сумку, неизвестно чем занимаюсь. Может, наркотиками. Может, краденым.
Наркотики. Я, который по утрам с трудом шнурки завязывает и через раз забывает выпить таблетки от давления.
Участковый пришел через неделю. Молодой парень, лет двадцати пяти. Вежливый, смущенный. Попросил документы. Я показал паспорт, свидетельство о собственности, справку об инвалидности. Он посмотрел, извинился и ушел. На лестничной площадке его уже поджидала Наталья Сергеевна. Я слышал через дверь:
— Ну что? Что он там прячет? Вы сумку-то проверили?
Участковый что-то пробормотал и ушёл. Быстро. Почти бегом спустился по ступенькам.
После этого стало совсем весело. Муж Ларисы — Вадим, здоровенный, пузатый, работает охранником в продуктовом, — стал при встрече говорить мне в лицо. Не шёпотом, нет. Громко, на весь подъезд:
— О, бомжара наш нарисовался! Куда сегодня, бутылки собирать?
И ржет. И жена его рядом хихикает, прикрывая рот ладошкой, как девочка. И их дочка лет четырнадцати стоит и снимает меня на телефон, чтобы потом выложить куда-нибудь на потеху.
Я проходил мимо. Молчал. Каждый раз молчал.
Знаете, наступает момент, когда злость просто перегорает. Как старый предохранитель. Щелк — и внутри пусто. Тебя цепляют, а тебе уже всё равно, лишь бы мимо прошли. Я перестал выходить из квартиры без крайней необходимости. В магазин — раз в три дня, поздно вечером, когда никого нет. Мусор выносить — после одиннадцати вечера. Заказчиков просил подъезжать к соседнему дому, встречал на улице.
Прятался. В своей же квартире. Как вор какой-то.
Потом прорвало стояк в санузле, и коридор залило водой. Вызвал сантехника из управляющей компании, он трубу заменил. Но сырость осталась. Пришлось открыть окна и входную дверь, чтобы сквозняком всё вытянуло. И вот я сижу с открытой дверью, паяю плату от мультиварки, а мимо идет Наталья Сергеевна с пакетами из магазина. Остановилась. Заглянула прямо ко мне. Не постучала, не спросила разрешения — просто встала в проеме и стала бесцеремонно разглядывать мою жизнь. Стол, инструменты, разобранная мультиварка, катушки с припоем, сумка у стула.
— Вот, значит, чем вы тут занимаетесь.
— Ремонтирую технику.
— А лицензия у вас есть?
— На что?
— На эту деятельность. Вы тут, может, пожар устроите, и мы все сгорим.
Я промолчал. Она постояла еще секунд десять, оглядывая каждый уголок, покачала головой и ушла. Как проверяющий из санэпидстанции. Как хозяйка, заглянувшая к нерадивому жильцу.
Через два дня на двери подъезда появилось новое объявление. Напечатанное, с восклицательными знаками. «Жильцы! В квартире №4 (первый этаж) ведется несанкционированная деятельность с использованием легковоспламеняющихся веществ. Просим обратить внимание и сообщить в соответствующие органы».
Легковоспламеняющиеся вещества. Обычная канифоль и паяльник. Понятно, что жало горячее, но он у меня всегда на специальной подставке. Я с техникой всю жизнь работаю, даже стол ни разу не подпалил.
Я снял объявление, сложил и убрал в карман. Хотел порвать прямо там, но передумал. Зашел домой и просто бросил в мусорное ведро.
(Ну вот скажите, что я делаю не так? Я плачу за квартиру. Я не шумел. Я не пью. Я не включаю музыку. За четыре года я никому не сказал ни одного плохого слова. Что со мной не так? Почему я для них — мишень?)
Зима. Предпраздничная суета. Я возвращаюсь от заказчика, несу в сумке плату от стиральной машины, запасной конденсатор и свой обед — батон и пачку сосисок. На крыльце подъезда — компания. Наталья Сергеевна, Лариса, Вадим и ещё двое с верхних этажей, которых я не знаю по именам. Курят, смеются, вешают гирлянды на козырёк.
Я подхожу. Наталья Сергеевна стоит прямо в дверях. Повернулась спиной, широко расставила руки — показывает Ларисе, как вешать провод. Не то чтобы специально загораживала проход. Но и не подвинулась.
— Извините. Мне нужно пройти.
Она оборачивается. Смотрит на меня — она выше меня на голову, в добротном пуховике, румяная, довольная жизнью.
— А, это вы. Слушайте, мы тут как раз обсуждали. Вы не думали куда-нибудь переехать? Ну, в другое место. Здесь живут семьи, дети. А вы... ну посмотрите на себя. Вы же тут людей пугаете своим видом.
Вадим хмыкнул:
— Слышь, бомжара, тебе по статусу дом престарелых полагается. Чего ты тут ошиваешься?
Лариса засмеялась. Прикрыла рот рукой, но глаза смеялись от души.
Я стоял. В левой руке — пакет с сосисками. Правой рукой придерживаю лямку тяжелой сумки. Нога ныла от холода — пластина в бедре на морозе дает о себе знать, тянет так, будто кость грызут изнутри.
— Мне нужно пройти.
— Да подождите вы, — Наталья Сергеевна подняла руку. Словно разговаривала с неразумным ребёнком. — Мы серьёзно. Может, сдадите квартиру приличным людям, а сами куда-нибудь…
Я поставил сумку на крыльцо. Рядом положил пакет с сосисками. Расстегнул молнию — медленно, аккуратно, как делаю каждый вечер дома. Достал паяльную станцию. Положил на ступеньку. Мультиметр. Отвёртки — крестовую и плоскую. Кусачки. Термоусадку. Катушку с припоем. Набор конденсаторов в пластиковом органайзере. Разложил всё ровно, как на верстаке. Вся моя жизнь на обледенелом бетоне.
Все пятеро стояли и смотрели.
Потом я полез в боковой карман. Достал справку об инвалидности. Развернул, разгладил на колене. Положил рядом с инструментами.
Потом — выписку из больницы. Три операции, титановая пластина, длинный список осложнений мелким шрифтом.
Потом — фотографию. Единственную, которую ношу с собой. Мать, отец и я, мне лет семь. Мать в платке, отец в рабочей спецовке (он тогда на ХБК работал — хлопчатобумажном комбинате), положил руку мне на плечо. Фотография потертая, углы мягкие от времени, один край чуть надорван.
Положил рядом.
Выпрямился. Посмотрел на Наталью Сергеевну. Прямо в ее уверенные, осуждающие глаза. И сказал:
— Вот что у меня в сумке. Всё, что есть. Можете проверить.
У нее дрогнул подбородок. Она сглотнула и промолчала. Лариса отвернулась к стене. Вадим сунул руки в карманы и уставился куда-то вверх, на козырек, на гирлянду, на что угодно, только не на меня. Двое с верхних этажей молча протиснулись в подъезд и зашагали по лестнице. Быстро.
Я собрал инструменты. Каждый в свой кармашек. Сложил справки. Последней убрал фотографию — аккуратно, в боковой карман, на свое место. Как всегда, провел пальцем по краю. Застегнул молнию.
Поднял сумку. Взял пакет с сосисками. Прошёл мимо Натальи Сергеевны. Она отступила в сторону. Впервые за четыре года уступила мне дорогу.
С тех пор прошло больше месяца. Наталья Сергеевна здоровается при встрече. Коротко, глядя куда-то поверх моего плеча, но здоровается. Вадим отводит взгляд и проходит мимо, не произнося ни слова. Лариса однажды принесла банку соленых огурцов и поставила мне под дверь. Без записки. Я увидел этот «подарок» вечером, когда выносил мусор. Постоял, посмотрел на банку. Трехлитровую, с железной крышкой, перевязанную бечевкой.
Огурцы оказались вкусными. Хрустящими, с укропом и хреном.
Сижу, пью чай, паяю блок питания от телевизора. Старая сумка с заклеенным углом стоит у табуретки. Завтра снова закину ее на плечо и пойду работать. Пока руки держат паяльник, а голова соображает — не пропаду.