История промышленного освоения Западной Сибири полна противоречий и парадоксов. Говоря о стрижовской «вечной битве в пути», мы обычно имеем ввиду эпоху разработки продуктивных горизонтов, представляем возведение и эксплуатацию газовых промыслов в нечеловеческих условиях. Тогда как бой начался гораздо раньше, и главными героями в нём были геологи. Никто попросту не верил, что страна вечных льдов скрывает колоссальные природные богатства. Или не хотел верить, опасаясь сокрушительного провала и краха инвестиций. Буквально каждый шаг к первому газовому фонтану был сделан с приставкой «вопреки». Это сейчас, в новой, доказанной делом реальности, людей, которые упорно гнули свою линию, называют великими. Но тогда их считали чуть ли не безумцами. К правде они пробирались через болота тундры и болота бюрократии.
Ещё в конце 19 века русских учёных тянуло в тайгу, на одном энтузиазме они совершали первые разведки полезных ископаемых. Догадывались, что под снегами прячутся богатства, хотя едва ли могли предугадать настоящий размах «сибирского чуда». Они призывали предпринимателей вкладываться в дальний Север, исследовать его. Но безуспешно. Суровый, бескрайний… он лишь отпугивал.
Десятилетия спустя, в 1931 году, чётко сформулированную научную гипотезу дал Иван Губкин, уже тогда авторитетный, выдающийся геолог. В докладе «Естественные богатства СССР и их использование» он обозначил необходимость развития поисковых работ в этом регионе. Страна остро нуждалась в расширении топливно-энергетической базы, но предложение учёного встретила прохладно: долго, дорого, рискованно. Коллеги и подавно яростно сопротивлялись: «Искать нефть и газ на территории более трёх миллионов квадратных километров? Лишено здравого смысла!». Уникальное строение недр категорически не принимало наработанные методы обычной геологической съёмки, которая успешно применялась в других точках Союза. Но вопреки всеобщему скепсису нашлись и последователи.
– Начиная с тридцатых, гипотеза Губкина постепенно обрастала приверженцами, и пока учёные спорили, а хозяйственники государственно морщили лбы, эти практики, довольствуясь смехотворной поддержкой, уже пустились вброд и вплавь по неизведанным сибирским просторам. Путь поиска крошечными экспедициями, партиями, а то и в одиночку растянулся на годы. В первые десять лет был собран и даже обобщён интереснейший геологический материал в пользу всё ещё оспариваемых прогнозов. Но началась война и спутала все карты: разведочные работы были законсервированы, ликвидировались едва оперившиеся Западно-Сибирский геологоразведочный трест и геофизическая экспедиция Наркомнефти, – писал первый документалист Надыма Альфред Гольд.
Вернулись к теме только в победном 45-м. Работы возобновили масштабно, но… не там. Вектор поиска направили к югу от течения Оби – в обжитые районы, с дорогами, инфраструктурой и, как следствие, минимизацией затрат. Север с его морозами, болотами и гнусом остался всё тем же энтузиастам. В 1952 году руководители этих экспедиций, кандидаты наук, докладывали в Министерство геологии о результатах «полярных вылазок», добивались комплексных геофизических исследований вдоль строящейся железной дороги Салехард – Игарка. Особенно настаивали на постановке опорного бурения в районе посёлка Надым, села Тарко-Сале, посёлка Седельниково.
– Это напоминало «меткое» попадание при игре в морской бой: поразительно, с какой точностью они расставили «крестики» на контурной карте будущих сенсационных событий, – восхищался позже всё тот же летописец эпохи Гольд.
Но в моменте власти предложение проигнорировали. Расстроил провал на «главном стратегическом направлении» – том самом, южном. Вложенные деньги не дали результата, пробуренные скважины показывали безнадёжно малый дебит или вовсе оказывались пустыми. Надежды сменились разочарованием. На Западную Сибирь фактически махнули рукой. Геологоразведку свёртывали быстро, жёстко, тотально. Снова. На том бы и разошлись, но всё изменил гром газового фонтана в посёлке Берёзово Ханты-Мансийского автономного округа.
– 21 сентября 1953 года мощный, адски нарастающий гул потряс хвойные зауральские дебри. Люди выскакивали из домов, опасливо озираясь и вслушиваясь в бушующее пространство, – описывал событие Альфред Гольд. – Рёв наплывал с той окраины посёлка, где вот уже год денно и нощно тарабанили дизели станка, пробуривающего глубокую (двухкилометровую!) дырку в мирных берёзовских недрах. Теперь над местом, где обычно в вечернюю пору мерцали огоньки буровой, взвивался в небо светящийся рокочущий смерч.
Это стало первым звеном в длинной цепи прорывов на Тюменской земле, но настоящее открытие века случилось больше десятка лет спустя, в 1967 году. В глухой тундре бригада Надымской нефтеразведочной экспедиции впервые услышала «рычание» Медвежьего. Первого в истории газового гиганта, который изменил буквально всё.
Иван Губкин не дожил до масштабного промышленного освоения предсказанных им нефтегазоносных районов Западной Сибири, но лишь благодаря его теории и сторонникам этой идеи оно вообще состоялось. Пророческим оказалось и высказывание академика: «Недра не подведут, если не подведут люди». Казалось бы, эпохальные события закрыли главу противостояния первопроходцев и чиновников, но это было только начало – просто теперь доказывать, отстаивать и действовать вопреки предстояло другим.
– Как раньше геологов укоряли – зачем в тундровых болотах топить народные деньги, так и газовикам ставили в упрёк – зачем тащить топливно-энергетический комплекс, «всесоюзную котельную», за Северный полярный круг. Медвежье должно было подтвердить правильность избранного направления, Медвежье первым должно было доказать, что наступление на Север – это оправданное экономически, эффективное, выгодное дело. Тогда, в 1971 году, всё это ещё было под великим сомнением, – рассказывал позже Владислав Стрижов.
Анна Пирогова
Фото из архива ССОиСМИ