После инсульта Валентина Ивановна начала бояться собственных рук.
Не всегда. Утром ещё ничего — пальцы слушались, кружку держали, пуговицы застёгивали, ложку до рта доносили. А к вечеру правая рука вдруг становилась чужой: дрожала, выпускала вилку, не попадала в рукав, соскальзывала с поручня.
Речь у неё тоже не сразу выровнялась. Иногда слова застревали. Иногда она говорила медленно, будто шла по скользкой тропинке и боялась упасть. Её это бесило так, что внутри всё горело. Она всю жизнь работала учительницей младших классов, говорила ясно, быстро, ладно. А тут сидишь перед врачом и не можешь с первого раза выговорить «головокружение».
Муж умер давно, дочь жила за границей и приезжала раз в год, а сын Костя с женой были рядом, в том же городе. Поэтому после больницы вопрос «куда?» решился быстро.
— Конечно, к нам, мама, — сказал Костя. — Даже не обсуждается.
Невестка Ирина тоже закивала сразу, так правильно, так образцово, что даже врач в палате посмотрел на неё с уважением.
— Что вы, Валентина Ивановна. Будем вас поднимать. У нас и диван удобный, и поликлиника рядом. Всё будет хорошо.
Снаружи Ирина и правда была золото.
В больницу ездила каждый день. Приносила куриный бульон в баночке, яблочное пюре, салфетки без запаха, потому что после инсульта Валентину Ивановну мутило от любой химии. Говорила медсёстрам:
— Это мама. Вы, пожалуйста, если что — сразу мне звоните.
Соседкам потом рассказывала:
— Ну а как её одну оставить? Конечно, забрали к себе. Это ж мама.
«Мама» у неё выходило так мягко, так человечно, что Валентина Ивановна и сама начинала думать: может, ей и правда повезло. Не всем же попадаются злые невестки из анекдотов.
Первые дни дома Ирина кружила вокруг неё, как сестра милосердия из телевизора.
— Валентина Ивановна, вам кашу пожиже?
— Валентина Ивановна, таблеточки выпили?
— Валентина Ивановна, давайте я вас с ложечки покормлю, ну что вы мучаетесь.
Костя смотрел на жену с благодарностью и влюблённой гордостью. Мол, вот она какая у меня. Святая женщина.
И Валентина Ивановна сначала тоже была благодарна. Пока не поняла, что вся эта забота работает только при свидетелях.
Первый укол правды был мелкий, почти незаметный. Как иголка.
Ирина принесла ей ужин — пюре и котлету. Поставила на столик у кровати.
— Ешьте, пока тёплое.
Валентина Ивановна взяла ложку, рука дрогнула, пюре плюхнулось на плед.
У Ирины резко жестким сделалось лицо.
Она наклонилась и тихо, почти не разжимая рта, прошипела:
— Вы что, специально? Мне только этого не хватало.
Валентина Ивановна подняла глаза, не веря.
— Я… я не…
— Конечно, «не», — так же тихо сказала Ирина. — За вами и так как за младенцем, а вы ещё и свинячите.
Через секунду она уже снова улыбалась. Вошёл Костя.
— Ну как у нас дела? Поели?
— Плохо ручка слушается, — ответила Ирина с вздохом. — Но ничего, справимся. Главное — терпение.
Костя подошёл, поцеловал мать в макушку.
— Вот видишь, мам. Ирка у нас герой.
Валентина Ивановна промолчала. Ей самой показалось: может, послышалось? Может, Ирина просто устала? Может, это она после инсульта стала подозрительная?
Но потом было ещё.
И ещё.
И ещё.
Ирина очень быстро научилась делать так, что жестокость жила только между двумя вдохами. Пока никто не видит.
Она кормила Валентину Ивановну с ложечки при соседках — осторожно, даже нежно. А когда закрывалась дверь, ставила тарелку на край стола и говорила ледяным голосом:
— Всё, сами. Вы не лежачая. Не надо тут из себя жертву строить.
Если Валентина Ивановна не доедала, Ирина потом весь вечер ходила с лицом мученицы.
— Конечно, продукты у нас бесплатные, — шипела она, вытряхивая в мусор недоеденный суп. — Мы же миллионеры.
Если Валентина Ивановна просила яблоко или йогурт вне расписания, Ирина поджимала губы:
— Вам врач сказал меньше есть. Или память уже всё, совсем?
Пенсию Валентины Ивановны перевели на карту сына — «так удобнее, мам, тебе же самой тяжело». Она согласилась, даже не споря. А потом заметила, что лекарства, которые врач назначил курсом, вдруг покупаются через раз.
— Ирочка, мне кардиолог сказал вот эти ещё… — Валентина Ивановна показала пальцем на название в бумажке.
Ирина даже не взглянула.
— Не было в аптеке.
Через неделю соседка Марья Петровна случайно сказала:
— Ой, а я как раз вчера ваши капли видела, полка вся заставлена.
Валентина Ивановна тогда просто кивнула. Но в груди у неё холодно шевельнулось: Ирина врёт. На лекарствах экономит. На ней экономит.
Еду Ирина тоже зажимала хитро. Не так, чтобы прямо морить голодом. Нет. Чтобы не поймали. Чтобы всегда можно было сказать: «Да вы что, она ест лучше нас!»
Но у Валентины Ивановны на тарелке всегда был самый маленький кусок. Самая жидкая каша. Самый тонкий ломтик сыра. Она не сразу это поняла. Просто однажды увидела, как Ирина режет пирог: Косте — большой кусок, сыну-школьнику Диме — средний, себе — тоже хороший, а ей — аккуратный, тоненький, почти прозрачный, как будто пожилой женщине много не положено.
И это всё сопровождалось шёпотом в ухо, от которого у Валентины Ивановны внутри всё съёживалось:
— Кто тебя ещё терпеть будет?
— Костик тебя жалеет, а ты это ценить не умеешь.
— Ещё будешь капризничать — в интернат оформим, там быстро научат молчать.
— Плачь-плачь. Потом Косте скажу, что у тебя опять приступ, и будешь таблетки жрать горстями.
Костя не видел ничего. Он был из тех мужчин, которые верят глазам, когда перед глазами хороший спектакль. А Ирина играла безупречно.
При нём — поправляла Валентине Ивановне подушку.
При нём — вытирала ей рот салфеткой.
При нём — говорила: «Мама, не волнуйтесь, я с вами».
А когда Валентина Ивановна однажды не выдержала и заплакала при сыне, выдохнув:
— Костя… Ира… она…
Язык подвёл. Слова спутались. После инсульта такое бывало, когда волновалась.
— Что «она»? — нахмурился сын.
— Она… она… — Валентина Ивановна беспомощно вскинула руку.
Ирина присела рядом, обняла её за плечи и чуть покачала, как ребёнка.
— Костя, не надо, — сказала она тихо. — У мамы сегодня тяжёлый день. Она путается. Я понимаю.
Валентина Ивановна тогда посмотрела на неё и впервые по-настоящему испугалась.
Потому что Ирина улыбалась.
Мягко. Печально. И совершенно спокойно.
Как человек, который знает: ему поверят.
* * *
Спасение пришло не от сына. От внучки.
Алина, дочь Кости от первого брака, появлялась у них нечасто, но с бабушкой была близка всегда. Высокая, резкая, вечно в джинсах и с телефоном в руке, не любила церемонии и с детства видела людей как рентген.
Когда она приехала в очередное воскресенье, Валентина Ивановна уже была на пределе. Плохо спала, плакала по ночам, боялась лишний раз попросить воды. Ирина утром сорвалась на неё из-за разбитой чашки — у Валентины Ивановны опять дрогнула рука.
— Вы хоть что-нибудь можете не ломать? — прошипела Ира тогда. — Или вам нравится гадить людям жизнь?
Через час Ирина уже рассказывала Алине в прихожей:
— Бабушка сегодня опять плохо себя чувствует. Жалко её ужасно. Мы с отцом уже не знаем, как тянуть.
Алина прошла к бабушке, села на край кровати и долго смотрела на неё.
— Ба, — сказала наконец. — Что с тобой?
И Валентина Ивановна вдруг расплакалась так, как давно уже не плакала. Не тихо, не «в подушку», а всхлипами, задыхаясь.
— Я не могу… Алинушка… она… она…
Алина взяла её за руки.
— Кто? Ира?
Валентина Ивановна закивала.
Лицо у Алины сделалось жестким, глаза — цепкими, но это не пугало, как у Иры. Наоборот.
— Что делает?
И Валентина Ивановна, путаясь, сбиваясь, глотая воздух, начала рассказывать. Про еду. Про лекарства. Про шёпот. Про «кто тебя ещё терпеть будет». Про интернат. Про то, как Ирина улыбается при Косте, а потом шипит.
Алина слушала молча. Лицо у неё становилось всё холоднее.
— Ясно, — сказала она, когда бабушка выдохлась. — Всё. Теперь ясно.
— Только… — Валентина Ивановна сжала её пальцы. — Он же не верит. И не поверит…
Алина хрустнула костяшками.
— Поверит. Я ему помогу.
На следующий день она привезла маленькую камеру, спрятанную в коробке из-под крема, и диктофон. Валентина Ивановна сначала даже испугалась:
— Ой, Алина, это как в кино. Не надо, может…
— Надо. Потому что без этого будет не кино, а твой реальный ад ещё на полгода. А я не собираюсь смотреть, как какая-то мразь тебя доводит.
Камеру поставили на полке, направили на кровать и столик. Диктофон спрятали в ящик тумбочки. Алина ушла, не подавая виду.
Ждать пришлось недолго.
Уже вечером Ирина принесла ужин и, увидев, что Валентина Ивановна медленно тянется к ложке, скривилась.
— Господи, опять. Давайте быстрее, у меня не одна вы на свете.
Ложка выпала. Суп брызнул на салфетку.
Ирина выдохнула сквозь зубы.
— Да чтоб вас… Вот ведь наказание. Костя, дурак, пожалел. А мне тянуть. Кто тебя ещё терпеть будет, старуха? Радуйся, что я тут вообще с тобой вожусь.
Валентина Ивановна сидела, глядя в тарелку. Сердце колотилось так, будто выскочит. Она знала: теперь это слышит не только она. Теперь эта мерзость останется.
На следующий день Ирина спрятала таблетки в верхний ящик кухни и сказала:
— Сегодня без них. Нечего на химии сидеть, и так еле шевелитесь.
Через день наклонилась и прошептала с отвращением:
— Ещё раз при сыне рот откроешь — я скажу, что у тебя крыша поехала. И тебя правда увезут. Поняла?
Валентина Ивановна кивнула. Сил не было спорить. Но внутри у неё уже не было того бездонного отчаяния. Внутри шевелилась тонкая, злая надежда.
* * *
Алина пришла в пятницу вечером. Без предупреждения.
Костя как раз был дома. Ирина на кухне жарила котлеты и пела что-то себе под нос — святая женщина после рабочего дня.
— Пап, — сказала Алина с порога. — Нам надо поговорить.
— Сейчас? — удивился Костя. — А что случилось?
Алина прошла в комнату, достала ноутбук, воткнула флешку. Лицо у неё было такое, что даже Ирина выглянула из кухни.
— Что за цирк? — спросила она с нервной улыбкой.
Алина повернулась к ней.
— Угу. Цирк. Представление. Волнительная премьера. Садись, в первом ряду будешь.
Костя нахмурился.
— Алина, нормально объясни.
Она нажала play.
Сначала шёл обычный кусок комнаты. Кровать. Столик. Бабушка. Потом в кадр вошла Ирина с тарелкой.
У Ирины в настоящем времени перекосило лицо. Костя сидел неподвижно.
Видео шло дальше. Голос Ирины — тот самый, которого он никогда не слышал. Ледяной. Злой. Брезгливый.
Потом — второй файл. С таблетками.
Потом — аудио.
Потом — ещё одно видео, где Ирина говорит про интернат.
Лицо Кости медленно менялось. Сначала недоверие. Потом растерянность. Потом такой ужас, что даже Валентине Ивановне стало его жалко.
— Это… — выдохнул он. — Это что?
Ирина бросилась вперёд:
— Костя, это монтаж! Она меня ненавидит! Твоя дочь всегда меня ненавидела!
— Заткнись, — сказал он тихо.
Ирина осеклась. Наверное, впервые за всё время.
— Костя…
— Заткнись!
Валентина Ивановна сидела в кресле у стены, сжав ладони. Сердце билось так, что ей казалось — сейчас всем слышно.
Костя повернулся к жене.
— Ты издевалась над моей матерью?
Ирина вскинула подбородок:
— Да что «издевалась»? Она же не в себе! Она всё забывает, всё роняет, ноет сутками! Ты сам попробуй с таким жить!
Костя смотрел на неё, будто не узнавал.
— То есть — да.
— Я устала! — сорвалась Ирина. — Я одна всё тащу! Работа, дом, твоя мать! Ты хоть понимаешь, как она меня достала?!
Алина шагнула вперёд:
— Тогда надо было сказать «я не справляюсь», а не превращать бабушку в личную грушу. Пап, это выглядит как срыв, по-твоему? А?
Ирина развернулась к ней:
— А ты вообще молчи! Соплячка!
— Ира, вон, — сказал Костя.
Она застыла.
— Что?
— Вон из дома. Сейчас же.
— Ты с ума сошёл?! Куда я пойду?!
— Мне плевать, — голос звучал хрипло, но твердо. — Ты издевалась над моей матерью. Вон.
Ирина ещё пыталась кричать. Потом — плакать. Потом — хватать его за рукав. Но Костя и правда был любящим мужем — но еще и любящим сыном он тоже был.
Он сам собрал ей сумку и выставил в прихожую.
Когда за ней захлопнулась дверь, в квартире стало тихо, как после выстрела.
Костя повернулся к матери. Лицо у него было серое.
— Мам… — сказал он и опустился перед ней на корточки. — Господи. Мам, прости меня.
Валентина Ивановна смотрела на сына и не знала, плакать ей или гладить его по голове.
Сделала и то и другое.
Алина стояла у окна, вытирала глаза ладонью и делала вид, что у неё просто аллергия на людей.
* * *
С Ириной Костя развёлся быстро. Потом ещё долго ходил как прибитый, помогал матери с лекарствами сам, брал сиделку на день, таскал продукты, мыл полы и каждый раз, когда Валентина Ивановна роняла ложку, вскакивал так, будто его самого ударяли током.
— Мам, — сказал он однажды, сидя с ней на кухне, — как ты это вообще выдержала?
Валентина Ивановна посмотрела на свои руки — морщинистые, с тонкой синей сеткой вен, уже не такие беспомощные, как три месяца назад.
— С трудом, наверное.
Костя закрыл глаза.
— Я идиот. Прости меня. Такое не прощают, я знаю, просто… господи…
— Не надо, Костя. Хорошо, что все закончилось.
А Алина через неделю притащила большой шоколадный торт и сказала:
— Ну что, бабуль. Будем жить?
Валентина Ивановна кивнула.
— Будем.
Жить. Без шёпота в ухо. Без ложечки с ядом в голосе. Без этой липкой святой женщины, которая оказалась обычной домашней палачкой.
Жить — и, может быть, даже снова не бояться собственных рук.
Автор: Алевтина Игнатьева
---
---
Лифт между мирами
Дима по привычке теребил в кармане ключи от квартиры. Лифт поднимался целую вечность. Ох, уж эти новые лифты! Старые советские были лучше – они хоть и шумели, и кнопки залипали, зато передвигались быстрее.
Наконец, лифт прибыл на нужный этаж, двери открылись, Дима шагнул наружу, попутно выуживая из кармана ключи и...
Ключи со звоном полетели в шахту лифта. Чёрт подери!
Дима опустился на колени и заглянул в щель. Разумеется, он ничего там не увидел кроме темноты.
– Ты не вернёшь свои ключи, просто таращась вниз, – глубокомысленно изрёк чей-то голос. Дима посмотрел на лестничную площадку, но понял, что голос доносился с другой стороны – из кабины лифта. Но как? Он ведь только что оттуда вышёл!
– Как вы там оказались? – Дима вскочил. В этот момент двери лифта начали закрываться, и пришлось шагнуть внутрь.
– Вот твои ключи, – сказал незнакомец в коричневом пальто, извлекая из кармана связку ключей, точь-в-точь как те, что уронил Дима.
Побледнев, Дима вдавил кнопку экстренного открытия дверей. Он выскочил из кабины как ошпаренный. Незнакомец шагнул следом.
– В моём воображении всё должно было пройти более гладко, – расстроился человек в пальто.
– Вы что... Вы из будущего? – запинаясь, произнёс Дима.
– Нет, – ответил незнакомец. В руке он всё ещё держал Димины ключи, – то есть, да, но не совсем.
– Объяснитесь! – потребовал Дима, инстинктивно пятясь, пока не упёрся спиной в стену.
– Эти ключи – точная копия тех, которые ты уронил. Но они не из будущего. Я принёс их из другого мира.
– Параллельные миры, – выдохнул Дима. Паника чуть-чуть отпустила, ведь больше всего пугает то, что не можешь объяснить.
– Существует множество миров, и они в похожи друг на друга как близнецы. Они отличаются только мелкими деталями. Например, в том мире, откуда я сейчас пришёл, ты свои ключи уже вернул.
– Я просто отдал их вам?
– Нет, я отнял их у тебя.
– Вы что сделали? – Дима приготовился бежать.
– Мне нужно было доказательство... Видишь ли, тот, другой ты, когда я рассказал ему всё, мне не поверил. Счёл меня психом, не желал слушать. Я напал на него, отобрал ключи и переместился сюда – в мир, запаздывающий на несколько часов! – незнакомец торжествующе улыбнулся.
– Вам не кажется, что у вас сомнительные методы... э-э... доказывания?
– Может, и сомнительные, но ты же мне веришь, да?
– Как вы оказались в лифте? Я только вышёл оттуда!
– Лифт это портал. Дело не в лифте, конечно, а в месте. Есть такие точки на планете, где приоткрывается завеса между мирами. Портал может принимать любую форму, в зависимости от того, что в этой точке находится. Ключи-то возьми!
Дима схватил протянутую связку и тотчас отпрянул.
– Что тебе нужно? – Дима перешёл на «ты», раз уж они знакомы в другом мире.
– Поделиться радостью! – широко развёл руками незнакомец, – грустно знать секрет и быть не в состоянии кому-то рассказать об этом.
Что за идиотская причина? Не верится. Дима непременно выяснит, в чём тут дело.
– И как же воспользоваться порталом? Нажать на секретную кнопку? Выйти через невидимые двери?
– Нет, – засмеялся незнакомец. – То есть да, почти. Это наверняка покажется тебе нелепым, но ты должен закрыть глаза и пройти сквозь заднюю стенку лифта спиной вперёд.
Действительно, крайне нелепо!
– И ты просто решил поделиться? Больше тебе ничего от меня не надо? – уточнил Дима.
– Именно! Вот и всё, теперь ты можешь то же, что и я. Удачи!
Странный человек помахал на прощание рукой и сбежал вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.
Дима в задумчивости подошёл к дверям лифта. Если сказанное правда, то он попадёт в другой мир, в котором всё будет точно также, но с небольшими отличиями. Он встретит там самого себя? Да какая разница, это же не путешествие во времени, а значит, парадоксы ему не грозят. . .
. . . дочитать >>