В нашей хрущёвке на Кутузовском была странная особенность — радиоточка. Знаете, такая круглая коробочка под потолком с регулятором громкости, которая вечно хрипела гимн по утрам. Но у нас она была особенная.
Бабушка никогда не выключала её до конца. Она всегда оставляла регулятор на единичке — на таком уровне, когда передачу не разобрать, но слышно лёгкое шипение, словно в комнате дышит кто-то третий.
— Это чтобы дом не молчал, — объясняла она мне, восьмилетнему. — В полной тишине всякое слышно становится. А так — радио шепчет, и ладно.
Я не придавал этому значения, пока не остался у неё с ночёвкой один, без родителей. Мне было двенадцать. Бабушка ушла в ночную аптеку за валидолом — у неё прихватило сердце после новостей по телевизору. Сказала: «Сиди тихо, я через полчаса. Никому не открывай и радио не трогай».
Я сидел в зале, смотрел телевизор, но звук выключил, чтобы слышать, когда бабушка ключом в двери зашуршит. И в этой тишине я вдруг заметил, что радиоточка перестала шипеть. Вообще.
Я подошёл к стене, покрутил колёсико. Тишина. Мёртвая. Я подумал — перегорело что-то. И в этот момент из динамика раздался голос.
Тихий, словно говорили из очень дальней комнаты, но отчётливый. Женский голос произнёс моё имя. Не «мальчик» или «эй», а именно моё полное имя, которым меня звала только мама, когда сердилась.
Я замер. Голос повторил: «...подойди к двери. Я забыла ключи. Открой».
И знаете, что самое жуткое? Голос был бабушкин. Абсолютно. Те же интонации, та же лёгкая одышка после слова «ключи». Я уже сделал шаг в коридор, как вдруг услышал звук, от которого у меня подкосились ноги.
В замке заскрежетал настоящий ключ. Дверь открылась, и вошла бабушка. С мокрым от дождя плащом и бумажным пакетиком с валидолом. Живая. Настоящая.
— Ты чего белый, как мел? — спросила она, снимая плащ.
Я молча показал пальцем на радиоточку. Она снова шипела. Тихо, мирно, как ни в чём не бывало.
Бабушка посмотрела на круглую коробочку, потом на меня, и лицо её стало очень серьёзным. Она подошла к стене, взялась за регулятор и выкрутила его до щелчка в ноль. Впервые на моей памяти.
— Я же сказала — не трогай, — прошептала она. — Оно теперь знает, что ты слышишь. Теперь будет звать.
Она не объяснила, что значит «оно». И я не спрашивал. Но с тех пор, когда я остаюсь один в любой квартире, я всегда включаю музыку или телевизор. Чтобы не слышать, как в тишине нарастает шипение, похожее на дыхание.
А вы замечали, что в старых домах радиоточки иногда сами меняют громкость? Или вам когда-нибудь казалось, что вас позвали по имени, когда вы были одни? Расскажите в комментариях — я собираю такие истории. Может, мы поймём, кто стоит за этим шипением