— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Костогрыз стоял напротив.
Он не двигался. Просто стоял и смотрел.
Но это было страшнее любого прыжка.
Лев не рычал, но пасть уже открыл. Пока он просто смотрел на ежа — неподвижным, тяжёлым, нечеловеческим взглядом, в котором не было ни ярости, ни торжества. Только холодная, абсолютная уверенность.
Уверенность того, кто уже выиграл. Какая удача!
Он медленно сделал шаг вперёд. Один. Беззвучный, как падение снега. Огромная лапа легла на землю без единого звука, как кот, только огромный, будто ночной лес сам задержал дыхание, чтобы не мешать.
Травник не двигался. Он стоял, вжавшись в иголки, и слушал собственное сердце — оно колотилось так громко, что казалось: Костогрыз тоже его слышит.
Ещё шаг. Ещё. Медленно, неотвратимо — как прилив, который нельзя остановить.
Удача любит сильных: лев это знал лучше, чем кто-либо другой в этом лесу.
Он услышал звук падения чего-то с неба раньше, чем добрался до этого места. Тихий треск ветки, шорох листьев, едва слышный хрип загнанного, убегающего существа. А потом почувствовал запах. Тот самый запах — острый, живой, пропитанный страхом и травами, по которому он шёл по пятам ещё совсем недавно, до Первородного дуба, до шершней, до той злосчастной ошибки…
Теперь он снова здесь. Снова на расстоянии одного прыжка.
И на этот раз — никаких шершней.
Костогрыз шёл медленно, потому что мог себе это позволить. Торопиться — значит ошибаться. А он уже совершил одну ошибку. Достаточно.
В какой-то момент тишина стала невыносимой, и он заговорил.
— Костогрыз помнит всё, — произнёс он, и слова легли в ночной воздух, как камни в воду.
— Костогрыз не забывает. Никогда. Никого. Приказ Владыки тьмы будет выполнен.
Ёж попятился на полшага — ноги почти не слушались.
— Ты опозорил меня, — продолжал лев, не меняя ни темпа, ни интонации. — Ты и твои пчёлы. Ты думал — это победа? Нет. Это была только отсрочка.
— Тебе некуда бежать, ёж. Лес — мой. Ночь — моя. И ты уже не уйдёшь.
Травник молчал. Он всё понимал: каждое слово Костогрыза было правдой. Жестокой, точной, как укус в горло.
Он медленно пятился назад, не сводя глаз со льва. Рука сама потянулась к сумке — инстинкт, привычка, последняя надежда отчаявшегося существа. Пальцы нырнули в холодный холщовый мешок, зашарили среди пучков и корешков.
Трава душицы. Сухой зверобой. Горсть ромашки.
Ничего. Больше ничего, что спасёт его…
Никакого оружия. Никакого чуда. Только безобидные травы, которые лечат, но не спасают от чудовищного льва.
Рука выбралась из сумки пустой.
Он всё ещё пятился. Шаг. Ещё шаг. Не отрывая взгляда от Костогрыза, который приближался медленно и неотвратимо.
А потом — за спиной — что-то твёрдое.
Сначала он почувствовал это спиной: холодная, грубая, шершавая поверхность. Старое дерево, ствол. Тело уже знало: дальше пути нет.
Травник медленно обернулся — на долю секунды, не больше. И увидел то, что и ожидал увидеть: огромный ясень, вросший в землю всеми корнями.
Он прижался спиной к стволу и снова посмотрел на Костогрыза.
Конец?
Мысль была тихой. Почти спокойной. Как будто что-то внутри уже смирилось.
Машинально — без плана, без расчёта, на одном только животном инстинкте — он дёрнулся вправо. Резко, неожиданно, на последнем выдохе надежды.
А вдруг?
Но вдруг не получилось.
Костогрыз двигался быстрее: огромная пасть метнулась вперёд — не снизу, не сбоку, а точно, выверенно, как удар мастера. Зубы сомкнулись на ремне сумки, не на теле, не на иголках, а именно на ремне, и рванули вбок так, что ёж на долю секунды завис в воздухе.
Сумка врезалась под челюсть. Твёрдая ткань, набитая пучками и корешками, оказалась между нижней челюстью льва и телом ежа — и Травник прижался к ней снизу, как к щиту, которого сам не успел поднять.
Иголки скользнули по воздуху — бесполезные. До Костогрыза они не достали.
Ёж почувствовал жаркое дыхание зверя, совсем рядом, почти вплотную. Почувствовал давление, которое сжимало рёбра и не давало вздохнуть. Почувствовал, как мир вокруг перестал существовать — остался только этот запах, эта сила, эта темнота прямо перед глазами.
Он не закричал, не смог. Воздуха не было.
А дальше всё было как в тумане.
Костогрыз развернулся — резко, мощно — и огромными длинными прыжками понёсся вперёд. Земля уходила из-под лап. Деревья мелькали по бокам. Ветки хлестали в темноте.
Травник болтался в его пасти — беспомощный, оглушённый и зажмурившийся.
Куда бежал Костогрыз — в сторону реки, в глубь леса, к старым скалам на севере — Травник не видел. Но он чувствовал направление. Чувствовал нутром, всем своим маленьким съёжившимся существом.
И понимал.
Он уже догадывался, куда его несут.
Туда, где огонь на горизонте. Туда, где лагерь. Туда, куда везла его Зубастая на спине орла — только теперь без крыльев, без высоты, по-звериному, по земле.
К Мышиному королю.
Ночной лес летел навстречу — тёмный, равнодушный и бесконечный.
И Травник впервые за долгое время не думал о побеге.
Думать было не о чем.
...
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 135
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Костогрыз нёс его без усилий, быстро перепрыгивая препятствия.
Ремень сумки был зажат между клыками, а сам ёж болтался внизу, прижатый к груди льва тяжёлым подбородком. Каждый прыжок — и мир вокруг взлетал и падал.
Туман стелился низко, цеплялся за стволы, заполнял ямы и лощины белой беззвучной ватой. И только темнота — та самая, живая, которую чувствуешь кожей.
Костогрыз не замедлялся.
Он шёл сквозь темноту, как будто видел в ней каждый камень, каждый корень, каждую ветку. Его лапы ступали бесшумно — огромные, но невесомые. Лес расступался перед ним сам, будто боялся коснуться.
Ни одна ветка не хлестнула его по боку. Ни один куст не задержал.
И вдруг — голоса.
Тихие сначала. Почти неразличимые. Писк, шорох, приглушённый скрип, как будто сотни маленьких существ переговаривались в темноте на языке, который ёж понимал, но не хотел понимать.
Это были крысы.
Травник почувствовал их раньше, чем увидел. Почувствовал носом — острый, прогорклый запах, запах нор и гнили и чего-то ещё, чего-то военного и злого.
Потом увидел глаза. Крошечные, блестящие, как угольки: они мерцали в темноте по обе стороны от тропы. Десятки пар. Сотни.
Блокпосты крыс через каждые 100 метров.
Три крысы стояли поперёк тропы. Большие, матёрые, в каждой было столько же наглости, сколько острых зубов. Одна держала обломок ветки как копьё. Другая что-то жевала и смотрела с ленивой угрозой. Третья открыла пасть, явно намереваясь что-то потребовать.
Потом увидела, кто идёт.
И пасть осталась открытой — от ужаса.
Крыса с «копьём» выронила ветку. Та, что жевала, перестала жевать. Третья попятилась на шаг, потом ещё на шаг, потом её просто не стало видно — растворилась в темноте, как капля в омуте. Остальные двое расступились в стороны так резко, что ударились о деревья и даже не почувствовали.
Костогрыз прошёл сквозь блокпост, не замедлившись.
Его не просто боялись – он наводил ужас на всех, кто его видел.
Он не посмотрел на крыс. Не обратил на них никакого внимания. Для него их не существовало. Только путь вперёд.
Травник видел их морды — тех двух, что остались стоять. Видел, как они смотрят вслед.
Со священным страхом.
Так смотрят на того, кого нельзя остановить. На того, кто старше самого леса.
Следующий блокпост был больше.
Факелы. Восемь крыс, вооружённых как солдаты: острые зубы, острые когти, острые взгляды. Они стояли плотной шеренгой, перекрывая тропу, и громко переговаривались, и смеялись над чем-то своим. Одна даже тявкнула в темноту для острастки.
Потом обернулась.
Смех оборвался.
Шеренга распалась — не медленно, не организованно, а мгновенно, как бьётся стекло. Крысы шарахнулись в стороны, в кусты, за деревья. Один факел упал на землю и зашипел в мокрой траве. Никто его не поднял.
Костогрыз не смотрел на них.
Его глаза были устремлены вперёд — в темноту.
Травник смотрел по сторонам и уже понимал, что его несут не чтобы съесть. Его несут чтобы принести. Положить к чьим-то лапам. И это было страшнее всего.
Мысли о побеге не было.
Совсем. Ни единой. Не потому, что он смирился. Нет. Просто разум работал честно и говорил: некуда. Ремень сумки был зажат в клыках, которые могли перекусить дерево. Тело было прижато к груди существа, которое весило в 100 раз больше.
Лапы болтались в воздухе и не доставали до земли.
Он даже не мог пошевелиться.
Крыс становилось больше.
Это чувствовалось даже с закрытыми глазами. Запах усиливался — резкий и кислый.
Тропа расширялась, и по её обочинам уже не просто мерцали глаза — там двигались тени. Много теней. Они держались в стороне, они не приближались, но они были везде.
Крысиное войско.
Третий блокпост не расступился — просто испарился. Стражники увидели льва за двадцать шагов, и к тому моменту, как он поравнялся с ними, тропа была пуста. Только брошенный факел горел в стороне, воткнутый в землю чьей-то второпях оставленной рукой.
Огонь.
Травник увидел его впереди — сначала просто отблеск за тёмными кустами. Что-то оранжевое, пульсирующее. Потом ещё один отблеск, правее. Потом ещё. Они множились за чёрной стеной леса, как светлячки, только огромные, только злые, только горящие холодной яростью.
Факелы.
Их держали крысы, которые стояли вдоль тропы, уже не заслоном, а почётным строем. Они стояли неподвижно, морды повёрнуты вперёд, и огонь плясал в их маленьких блестящих глазах.
Никто не пискнул. Никто не шелохнулся.
При виде Костогрыза они просто застывали. Как камни.
Становилось светлее.
Факельный свет ложился на морды крыс — и они были отвратительны. Не просто некрасивы, а именно отвратительны: вытянутые рыла с дёргающимися ноздрями, жёлтые кривые зубы, торчащие из приоткрытых пастей, голые уши, прижатые от страха. Один шрам пересекал морду справа налево. У другой не было глаза — только пустая розовая ямка, и она смотрела одним глазом, и в этом одном глазу плавал такой первобытный ужас, что Травнику стало плохо.
Он понял, куда они пришли.
Нутром. Всем своим маленьким съёжившимся существом, каждой иглой на спине, каждым ударом сердца — понял.
Это место Травник слышал в детстве.
В тех сказках, которые рассказывают детям не чтобы успокоить, а чтобы предупредить. В тех историях, которые шёпотом, только шёпотом, потому что если сказать громко — придёт. Лагерь Мышиного короля. Сердце тьмы. Место, откуда не возвращаются.
И вот он здесь.
Костогрыз на секунду остановился.
Это было странно: лев, который шёл как рок, как неизбежность, как сама ночь, вдруг встал. Одно мгновение. Два. Он стоял перед тёмной стеной кустов, за которой плескался рыжий свет большого костра.
Травник почувствовал что-то, что было там, за кустами. И Костогрыз сделал первый шаг в эту ночь.
А потом лев нырнул вперёд.
Раздвинул кусты плечом — они разлетелись в стороны, как бумажные. Шагнул на поляну.
И Травник увидел.
Рот открылся сам.
Слов не было. Звука не было. Только немота — та самая, которая приходит, когда мозг получает слишком много сразу и просто останавливается, отказывается, замирает.
От страха и ужаса он раскрыл рот и онемел…
...
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 136
Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Поляна открылась перед Травником сразу вся. Резко. Без предупреждения.
Ещё мгновение назад были кусты, тьма, факелы между стволами, запах мокрой земли и львиная грива перед глазами. А потом лес раздвинулся, и ёж увидел сердце вражеского лагеря.
Огромная круглая площадка лежала среди чёрных деревьев, как выжженное пятно. В самом её центре полыхал костер. Не весёлый лесной огонь, не тот, возле которого греются друзья. Нет. Этот костёр был тяжёлым, злым, чадящим. Дым поднимался вверх густыми серыми кольцами и расползался под кронами, будто небо и здесь не хотело принимать то, что творилось внизу.
Вокруг костра стояли крысы в доспехах.
Десятки, сотни.
Одни были в железных нагрудниках, другие в криво пригнанных латах из тёмного металла. На плечах у многих торчали шипы. На головах блестели шлемы с узкими прорезями для глаз. В лапах копья, алебарды, короткие мечи, крюки. Одни охраняли клетки, поставленные вдоль края площадки. Другие стояли плотным кольцом вокруг старого пня, который служил троном. Никто не разговаривал. Только факелы потрескивали. Только железо звякало, когда кто-нибудь чуть поворачивал голову.
И все, абсолютно все, смотрели на Костогрыза.
Лев вышел на свет, как сама беда.
Шерсть его местами была сбита, грива темнела сгустками тумана и сырости, красные глаза горели пустым страшным огнём. Он шел медленно, уже не торопясь. Тяжелые лапы ступали по земле так, что даже закованные крысы невольно отступали на полшага. В зубах у него болтался ремень сумки. На конце этого ремня висел Травник.
Мышиный король уже ждал, сидя на пне.
Он сидел, слегка подавшись вперёд, и тонкими пальцами всё так же растирал больное колено. На нём был тёмный плащ с меховой оторочкой, а на голове теперь была надета неровная корона, больше похожая на сплетение когтей и ржавого железа. Лицо его в свете костра казалось почти мёртвым. Маленькие чёрные глаза блеснули, как две мокрые бусины.
Рядом с троном стояли ближайшие слуги.
Слева, чуть сзади, замер генерал Железный Коготь, огромная крыса в латах, с железной лапой-протезом, чьи когти отливали холодным светом. Неподалеку виднелся Серый Червь. Ещё дальше, вдоль края площадки, выстроились офицеры и стража.
А чуть в стороне, почти не двигаясь, стоял кто-то в длинном чёрном плаще.
Капюшон был надвинут так низко, что лица не было видно совсем. Только край морды терялся в тени. Только длинные лапы прятались в складках ткани. Он стоял неподвижно, как столб чёрного дыма. Как тень, которая почему-то решила принять форму живого существа.
Это был Магникус.
Травник не знал этого. Не мог знать. Он не видел лица. Не понимал, что в нескольких шагах от него стоит его сводный брат, с которым его разлучили давно, ещё в детстве.
Костогрыз подошёл к самому пню и остановился.
На площадке воцарилась такая тишина, что ёж услышал собственное сердце. Тук. Тук. Тук.
Мышиный король медленно поднялся.
Боль, видимо, прострелила ногу, потому что он едва заметно поморщился. Но тут же выпрямился, спрыгнул с пня и подошёл ближе. Его взгляд впился в Травника жадно, почти с наслаждением. Как у того, кто долго искал нужную вещь и наконец нашел.
— Наконец-то, — тихо сказал он.
Костогрыз опустил голову и разжал клыки.
Травник тяжело шмякнулся на землю, как мешок с песком. Воздух выбило из груди. Несколько мгновений он только хватал ртом дымный холодный воздух и не мог подняться. Потом кое-как сел. Лапы дрожали. Иголки на спине стояли дыбом.
Мышиный король подошёл почти вплотную.
— Так вот ты какой, — проговорил он, разглядывая ежа сверху вниз. — Траааавник.
Ёж хотел отодвинуться, но за спиной уже стояли двое крыс в латах. Он поднял голову. Попытался удержать взгляд короля, но почти сразу почувствовал, как по спине прошёл холод.
Мышиный король улыбнулся.
Улыбка вышла страшная. Слишком тонкая. Слишком довольная.
— Костогрыз, мой верный слуга. Ты выполнил приказ, ты будешь вознагражден.
Он протянул руку и длинным когтем правой руки приподнял край ремня от сумки, все еще болтавшегося на шее ежа.
— Ты слишком важен, чтобы умереть сразу. И слишком ценен, чтобы оставаться на свободе.
Железный Коготь глухо усмехнулся. Костогрыз стоял неподвижно, как статуя, и даже не смотрел на добычу. Его дело было выполнено.
А Магникус в капюшоне не шевелился.
Только когда Травник случайно скользнул взглядом в ту сторону, ему почудилось, будто из-под чёрной тени на него смотрят два красноватых огонька. Мгновение. Не больше. И ёж тут же отвел глаза. Ему стало не по себе. Слишком много ужаса вокруг. Слишком много чужих лиц. Слишком много тайн.
Мышиный король обернулся к страже.
— Тащите клетку.
Приказ прозвучал негромко, но сразу сдвинул всю площадку с места.
Четыре крысы подкатили железную клетку на скрипучих колесах. Она была небольшая, низкая, с толстыми прутьями и тяжёлым замком. Изнутри железо пахло ржавчиной, старым страхом и чужими следами. Дверца открылась с визгом.
Травник попятился.
Инстинктивно. Бесполезно.
Две крысы схватили его под лапы, третья толкнула сзади. Он зацепился иголками за прут, дернулся, попытался вырваться, но его уже втолкнули внутрь. Дверца захлопнулась.
Лязг.
Этот звук был хуже удара.
На секунду ёж просто застыл. Потом бросился к прутьям, схватился за них лапками, высунул мордочку между перекладинами и оглядел площадку.
Всё было кончено.
Мур-Мурка далеко. Дуб далеко. Друзья далеко.
Он представил тёплый свет их жилища. Камин. Сонную кошку, свернувшуюся клубком. Копатыча у двери. Урсулу. Пятнашку. Даже молчаливого Дубравыча. И от этого стало так больно, что захотелось зажмуриться и ничего больше не видеть.
«Они, наверное, уже проснулись, — подумал он. — Наверное, ищут меня. Наверное, зовут».
Но как найти того, кого увозят в сердце ночи?
Клетку дёрнули. Колёса скрипнули. Стража развернула её к дальнему краю площадки, где между деревьями чернела широкая тропа, уходившая куда-то вниз, в сторону скал и тумана.
Мышиный король смотрел вслед клетки молча. А потом отдал приказ:
— Подать моего коня. Мы возвращаемся в замок. Охота окончена.
Железный Коготь шёл с другой стороны. А позади, немного поодаль, бесшумно двинулся и Магникус в своём длинном плаще.
Травник, сжавшись в железной тесноте, смотрел между прутьями на эту фигуру в капюшоне и не мог понять, почему от неё веет чем-то особенно страшным. Не силой. Не злобой даже.
Чем-то знакомым.
Колёса вдруг дернулись сильнее. Клетка качнулась. Тропа пошла под уклон. Впереди, за клубящимся туманом, проступили очертания огромных ворот, вырубленных прямо в чёрной скале…