Знаете, есть такая поговорка: «Не буди лихо, пока оно тихо». Раньше я смеялся над этим. Думал, что это просто страшилка для детей. Я — Максим, и для меня заброшенные здания всегда были чем-то вроде машины времени. Ступил за порог — и ты уже не в 2026-м, а в лихих 90-х или застойных 70-х. Тишина, ржавчина, миллион вопросов без ответов.
Я веду небольшой канал о заброшках. Не скажу, что миллионник, но свои 20 тысяч зрителей есть. И вот неделю назад мне на карте попался объект — бывший ликеро-водочный завод за городом. Местные называют его «Кристалл». Закрыли лет пятнадцать назад. Говорили, то ли банкротство, то ли проверка нашла что-то страшное в цехах. Но в одном слухи сходились: туда никто не ходит. Совсем.
А я, как дурак, подумал: «Класс, будет эксклюзив».
День был серый, но сухой. Заказываю такси. Водитель — мужик под 60, в кожаном картузе. Когда я назвал адрес, он снял очки и посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
— Парень, ты уверен? — спросил он. — Там даже бомжи не ночуют.
— Да ладно, батя, бетон и стекла, — отмахнулся я, проверяя крепление накамерного света на штативе. — Сниму обзор, и домой.
Он не стал спорить. Только высадил меня не у ворот, а за два квартала до них. Сказал, что «машину жалко». Я вылез. Хлопнул дверью. Такси уехало, и наступила тишина. Такая, какой не бывает в городе. Даже ветер будто обходил это место стороной.
Ворота были заварены крест-накрест железными листами. Ржавыми, облезлыми. Над ними качалась вывеска. Буквы почти стерлись, но я разглядел: «ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТАНДАРТ. ВСЯ ПРОДУКЦИЯ СЕРТИФИЦИРОВАНА».
Усмехнулся. Сейчас тут сертифицированы только крысы да плесень.
Обход занял минут двадцать. Забор колючий, но местами просел. Я нашел лаз с тыльной стороны.
И вот я внутри.
Первое, что ударило — запах. Не сырости даже, а именно застоя. Смесь старого спирта, который въелся в стены, горелой проводки и еще чего-то. Я включил камеру. Красная лампочка записи загорелась, и я почувствовал себя увереннее.
— Привет, народ! Мы с вами на легендарном заводе «Кристалл», — зашептал я в микрофон. — Здесь пятнадцать лет назад изготавливали водку, а теперь тут царство коррозии.
Цех был огромен. Высота потолков метров десять. Свет с трудом пробивался сквозь грязные окна под крышей, превращаясь в пыльные лучи. Воздух был плотным, как кисель. Под ногами хрустело стекло — горы битых бутылок. Ржавые линии конвейера тянулись вдаль, похожие на скелеты доисторических ящеров.
Я шел медленно. Снимал крупным планом этикетки, которые чудом сохранились на паре уцелевших бутылок. Где-то в углу лежала стопка газет 2009 года. Я поднял одну. «Кризис не помеха» — гласил заголовок. Положил обратно.
Чем дальше я уходил от лаза, тем тише становилось. Но тишина была неправильная. Внутри нее я начал различать звуки. Обычно на заброшках это просто стук капель или скрип железа. Но здесь… здесь кто-то дышал.
Я остановился. Выключил фонарик на телефоне, чтобы лучше видеть. Сердце колотилось где-то в горле.
— Есть кто? — спросил я в пустоту. — Я просто блогер, не обижу.
Ничего. Тишина.
«Нервы, — подумал я. — В прошлый раз на химзаводе вообще голоса мерещились».
Я подошел к длинному коридору. Стены были выложены белой кафельной плиткой, но плитка эта давно почернела от какой-то плесени. Двери. Много железных дверей с круглыми шпингалетами, как в каютах корабля.
Я снимал, комментировал что-то про советскую архитектуру. Но потом звук повторился. Четкий. Близкий.
Шорк. Шорк.
Будто мокрые тряпки волочат по полу.
Я замер у третьей двери. Ручка была сломана, но сама дверь приоткрыта на пару сантиметров. Из щели тянуло холодом. Летним холодом, который бывает только в подвалах.
— Ладно, последняя комната, и я на выход, — прошептал я для камеры. Но в голосе уже не было той бравады. Я чувствовал, как волосы на руках встают дыбом. Инфразвук? Говорят, на брошенных производствах он вызывает панику.
Я толкнул дверь ногой. Она жалобно взвыла и открылась.
Сначала я ничего не понял. Глаза привыкали к полумраку. Комната оказалась бывшей лабораторией — столы, пробирки, какой-то спектрометр, опрокинутый набок.
А потом я опустил взгляд на пол.
Там сидело оно.
Человек. Ну, или то, что от него осталось. Мужчина сидел на корточках, как зверь перед прыжком. Его пальцы касались бетонного пола, и ногти — боже, эти ногти — были длинными, черными, слоящимися. Волосы — длинные, грязные, свалявшиеся в колтуны — свисали до самого пола, закрывая лицо. Тело было худым до невозможности: сквозь рваную телогрейку проступали ребра.
Я попятился к выходу, и тут он поднял голову.
Глаза.
Это было самое страшное, что я видел в жизни. Они светились. Светились ровным, алым, ненавидящим светом. Как угли в костре, только живые. Без зрачков, без белков — просто два красных угля в провалах глазниц.
— Ты… — выдохнул я.
Он оскалился. Рот оказался полон черных, сточенных зубов. Из горла вырвался не крик и не рык, а какой-то свистящий звук, похожий на тот, что издают летучие мыши.
Он бросился на меня.
Я не успел ничего сообразить. Просто инстинкты. Я выставил перед собой камеру на моноподе, и он вцепился в нее зубами. Металл хрустнул. В объектив потекла слюна. Я заорал и ударил его ногой в грудь. Он даже не пошатнулся. Он был невесомым и тяжелым одновременно — кости, обтянутые кожей, но с нечеловеческой стойкостью.
Мы покатились по полу. Я боялся закрывать глаза, потому что видел эти красные огни прямо перед своим лицом. В какой-то момент я заехал ему локтем по челюсти. Он клацнул зубами в сантиметре от моего носа.
— Пусти! — орал я.
Телефон упал на пол. Я услышал, как хрустнул дисплей под его когтистой лапой. Экран погас.
Мне удалось оттолкнуть тварь и вскочить на ноги. Телефон я поднял в последний момент, а вот штатив остался там. Я выбежал в коридор, захлопнул тяжелую железную дверь и навалился на нее всем телом. Изнутри раздался удар. Еще один. Дверь ходила ходуном.
А потом — тишина.
Я стоял, прижавшись спиной к холодному металлу, и слушал собственное дыхание. Секунда. Десять. Минута.
«Может, показалось?» — вкралась предательская мысль. Но я знал, что нет. Я чувствовал запах его гнилого рта на своей куртке.
Я достал разбитый телефон. Экран в паутине трещин, но, чудо, работает. Фонарик тоже. Я медленно, стараясь не скрипеть берцами, пошел по коридору. Мне нужно было как можно быстрее убираться от туда.
Я почти дошел до поворота, когда в голове что-то щелкнуло. Прямо инстинкт первобытного человека: не оборачивайся.
Но я обернулся.
Он стоял в дальнем конце коридора. На четвереньках, как собака. Голова вывернута под неестественным углом, а глаза горят в темноте так ярко, что осветили его лицо снизу. Он улыбался. Он ждал.
— Твою мать! — заорал я и побежал.
Погоня была беззвучной. Я не слышал его шагов, только свой пульс в ушах и собственное хриплое дыхание. Я перепрыгивал через груды мусора, скользил на битом стекле, рассек ладонь об арматуру. Кровь капала на пол, и я понимал, что по этому следу он найдет меня даже с закрытыми глазами.
Лаз показался впереди, как вход в рай. Но он тоже это увидел.
Существо перекрыло мне путь. Оно выпрыгнуло откуда-то сверху, с балки, и приземлилось прямо перед проломом в стене. Оно развело руки в стороны, словно распятый, и зашипело. Клекот перешел в членораздельный хрип:
— Ты... принес...
Я не знаю, что это значило. И не хотел знать. Я разбежался и прыгнул в него плечом, как регбист. Мы снова сцепились. Когти полоснули по шее, я почувствовал боль. В последний момент, сам не понимаю как, я оказался рядом с дырой и буквально выскочил наружу.
Солнце ударило по глазам. Я упал в крапиву, перекатился и обернулся.
В щели лаза никого не было.
Я сидел в грязи и тяжело дышал. Не от боли. От животного ужаса, который не проходил. Потом, с усилием я поднялся на ноги и пошел на трассу.
Попутка остановилась через полчаса. Дальнобойщик по имени Вова довез меня до города, не задавая лишних вопросов. Он только спросил: «Может, в больницу?»
— Нет, — ответил я. — В полицию.
В отделении меня выслушали. На выезд собрали группу и мы поехали на завод.
Обыск длился четыре часа. Они прочесали каждый цех, каждый подвал, каждую вентиляционную шахту. Никого.
— Устал, переутомился, — сказал опер. — Бомж показался. Здесь их нет, но мог забежать с района.
Я кивнул. Я не стал спорить.
Но потом я начал копать сам. В архивах местной газеты, на городских форумах. И нашел.
История была старая, как этот завод. Лет шестнадцать назад, еще до закрытия, сюда пробрался бездомный. Он спрятался в подвале, где хранились технические спирты. И, видимо, выпил по счастливому случаю. Смертельная доза — это когда печень отказывает моментально. Он умер там, в подвале, в муках, один. Нашли его только через две недели по запаху.
Завод закрыли через месяц. Говорили, что это из-за нарушений. Но старый мастер, который там работал, писал в отзывах: «И после этого в цехах стало твориться такое, что люди увольнялись пачками».
Теперь вы, наверное, спросите: «Макс, а ты-то как?»
Я не знаю.
С тех пор прошла неделя. Я перестал выходить на связь. Канал молчит. И я молчу. Потому что я не сплю. Нет, серьёзно. Я лежу в своей кровати, в своей квартире в центре города, под теплым одеялом. Закрываю глаза. И я слышу это шорк-шорк за дверью спальни.
А потом я открываю глаза, и в углу комнаты, там, где сходятся стены, я вижу тень. У нее нет лица. Но я знаю, что если я включу свет, она не исчезнет. Потому что вчера я включил. И увидел отблеск двух красных глаз на стекле шкафа.
Он нашел меня. И теперь он приходит каждую ночь. Он просто стоит. Смотрит. И улыбается тем черным ртом.
Вот я пишу этот текст. Или не пишу? Может, я все еще лежу на полу того цеха, и та тварь склонилась надо мной, а весь остальной мир — просто агония мозга, который не хочет умирать?
Не знаю. Знаю только, что когда вы дочитаете это, за окном стемнеет. И я снова не смогу заснуть.
Благодарю за внимание.
Моя книга - Кровавые узы: За стеной.