все главы здесь
Глава 64
С того дня, когда Светлана увидела развалины интерната, она начала учиться уговаривать себя — сначала вслух, потом шепотом, потом уже почти автоматически, как повторяют молитву, не задумываясь о словах: Аня в тепле, она сыта, жива, обязательно жива. И это главное.
Она держалась за эти слова изо всех сил, потому что, если отпустила их хотя бы на мгновение, мир окончательно рассыпался бы.
И именно тогда, на фоне этого глухого, постоянного ужаса, тело подало знак — сначала слабый, почти неуловимый, потом все более настойчивый, пока сомнений не осталось.
Светлана была беременна. Сообщить эту правду Алексею было страшно, пожалуй, даже страшнее, чем тогда, на снегу, когда он спрашивал, одна ли она, потому что теперь на кону было не только ее выживание, но и ее право остаться здесь, в этом доме, в этом тепле и сытости. В квартире Алексея Света жила будто в другом мире — без голода, без холода. И если бы не бомбежка и не обстрел — то будто и войны вовсе не было.
В голове стучало: «Теперь точно не одна! Спрятать, как Аню, — нельзя! Выгонит! Или нет? Как быть? Что же делать?»
Алексей выслушал ее, молчал долго, слишком долго, так что она уже приготовилась услышать самое страшное, но вместо этого он вдруг сказал спокойно, даже буднично, словно ухватился за что-то твердое в этом рассыпающемся мире:
— У нас с тобой сложилась семья! А в семье должны быть дети. Все правильно. Будем рожать. Я попрошу доппаек.
И почти сразу, не оставляя ей времени ни на раздумья, ни на сомнения, на следующий же день он повел ее в ЗАГС, будто боялся, что она может исчезнуть вместе с его ребенком, как исчезали тогда люди.
На самом деле Алексей был необычайно счастлив, что жизнь вновь предоставила ему возможность стать отцом. Так долго он молчал после ее признания, потому что боялся расплакаться от счастья и показаться слабаком.
Он не любил Свету так, как любил свою жену, но, услышав, что она беременна, — не мыслил о другом, как только снова стать любящим папочкой. Так называли его дочки, которых не стало.
Так Светлана Петровна стала Васильевой — с новой фамилией, с новой жизнью внутри, с новым страхом и с тем же самым старым грузом, о котором нельзя было говорить, потому что иначе выжить было невозможно. Да и к чему говорить теперь, коль Аня была потеряна навсегда?
Мальчик родился в день, который потом назовут Днем снятия блокады. Алексей не колебался ни секунды — назвал сына Виктором, будто этим именем заранее закреплял за ним право на победу, на продолжение рода, на будущее, в котором не будет ни карточек, ни холода, ни пустых глаз.
Алексей, конечно, очень ждал девочку, он снова хотел иметь дочь, но сыну был рад вдвойне. Он обнимал совсем слабую Свету и шептал:
— Васильев Виктор Алексеевич. Боже мой! У меня есть сын! А я думал жизнь кончилась, и больше не будет Васильевых. Спасибо тебе!
Всю свою любовь, всю нежность, всю накопившуюся потребность заботиться Света отдавала этому малышу, и ей казалось, что вместе с его дыханием в ее груди снова начинает правильно работать материнское сердце, что каждое движение сына, каждый слабый писк снова удерживают ее на поверхности жизни, не дают сгинуть, и в этом новом, почти счастливом быте она словно проживала вторую, позднюю жизнь, осторожную, выстраданную, лишенную прежних иллюзий, но наполненную телесной, осязаемой теплотой и радостью.
И все же Аня не уходила из ее памяти ни на минуту. Она не стояла перед глазами — нет, было бы легче, — она жила где-то глубже, под кожей, в дыхании, возникала внезапно, в самых неожиданных мелочах: в детской ладошке, в запахе теплого молока, в ночных пробуждениях, когда Светлана, еще не проснувшись, вдруг ясно понимала, что у нее двое детей, и от этого понимания становилось трудно дышать.
И однажды, набравшись решимости, Светлана заговорила с Алексеем — не прямо, не по-настоящему, а словно о ком-то постороннем, почти случайном, будто речь шла не о ее собственной крови, а о далекой, чужой беде.
— Алеша, — сказала она тогда тихо, задумчиво, — я вчера с одной женщиной случайно познакомилась… в общем… в общем… она в сорок втором дочку свою в эвакуацию отправила под чужой фамилией. А потом… потом та женщина, которая ей помогла это сделать, она… она умерла. И теперь ничего про дочь неизвестно.
Алексей строго посмотрел:
— И? — гаркнул он коротко, как обычно.
— Может она ее найти? — робко поинтересовалась Света. — Как ты думаешь… возможно ли вообще отыскать ребенка, если не знаешь фамилии? Если он, может быть, и сам уже забыл свою… настоящую.
Алексей посмотрел на нее с тем выражением лица, которое она уже успела узнать и которого всегда немного боялась, — и вдруг рассмеялся коротко, резко, без тени сочувствия, будто услышал нечто нелепое и наивное.
— Кого искать-то? — спросил он. — Какую-нибудь Лену? Валю? Или ее зовут Изольда? Их что, мало было — Лен, Валь, Тань, Ань?
При упоминании имени дочери Света вздрогнула, из глаз пошли слезы. Она быстро их вытерла.
— Ты понимаешь, сколько этих Лен и Ань вывезли из Ленинграда? Сотни. Тысячи. Не блажи, Света. И своей знакомой скажи — надеяться ей не на что. Все. Точка. И вообще, ты о чем думаешь? Плачешь еще! Не дай Бог молока не будет. Я в жизни не думал, что оно у тебя появится. А ты такая молодец — Витьку вон кормишь.
Он с любовью посмотрел на спящего малыша, а потом, будто переключив внутри тумблер, с совсем другим выражением лица перевел взор на Свету:
— Я запрещаю тебе думать о совершенно незнакомых тебе людях. Поняла меня? И тем более переживать, — и он метнул такой взгляд, что Света распрощалась с идеей просить помощи у мужа.
Остаться одной с малышом была самая страшная перспектива, а скорее без малыша. Если Алексей и выгонит, то только ее одну. Он никогда не отдаст ей Витеньку. Она не могла остаться снова одна — теперь уже без сына.
Светлана кивнула, почти послушно, потому что он говорил уверенно, с той категоричностью человека, который привык считать себя правым, и потому что он был работником горкома, не самым значительным, но все же человеком системы, человеком, чье мнение казалось ей весомым, почти окончательным. Она поняла, что он прав, и ей никогда не найти Анечку.
И с этого дня для нее начались самые тяжелые, самые тихие времена.
Не такие, где кричат и умирают, а такие, где учатся жить с мыслью, что уже никогда не увидишь своего ребенка, хотя он жив, Света очень в это верила, и где каждое утро нужно убеждать себя, что так, наверное, и должно быть, что иначе нельзя, что надежда — это роскошь, которую она больше не имеет права себе позволить.
Светлана вдруг принялась любить своего сына с каким-то почти пугающим неистовством, так, будто боялась хоть на мгновение ослабить это чувство и тем самым снова потерять опору под ногами, и она вкладывала в мальчика всю себя без остатка — руки, голос, тепло, тревогу, бессонные ночи, ту нежность, которая когда-то предназначалась Анечке и не была растрачена, а лишь спряталась глубоко внутри, дожидаясь хоть какого-то выхода.
Витенька рос, дышал, тянулся к ней, и Света ловила себя на том, что именно в этих движениях, в его живом присутствии ей становится легче, спокойнее, будто жизнь наконец перестала шататься и обрела пусть узкую, но прочную колею, по которой можно идти, не оглядываясь каждую секунду в страхе.
Аня при этом не исчезла — нет, — но начала отходить куда-то на задний план, не как утрата, а как нечто далекое, существующее параллельно, словно рана, которая зарубцевалась и больше не болит, но все еще напоминает о себе своей шершавостью.
Светлана все чаще вспоминала дочь не с надрывом и отчаянием, а как будто между делом, в обычных, житейских мелочах, словно Аня была где-то рядом, просто вышла в соседнюю комнату и вот-вот вернется.
Огромная благодарность Вам, мои дорогие за поддержку.
Возможно кому-то сегодня будет удобно поддержать меня здесь
Продолжение
Татьяна Алимова