Галина проснулась в шесть. Сергей спал.
Она встала тихо, привычно — так вставала двадцать шесть лет, чтобы не будить его перед его работой, потом перед своей, потом просто по привычке, уже и не помня, зачем именно тихо. Взяла халат с крючка на двери. Вышла на кухню.
За окном было серо и сыро. Не рассвет ещё — просто ночь, которая устала быть ночью.
Чайник она поставила на плиту, не на электрическую подставку. Газ разгорался медленно, с тихим хлопком. Галина стояла и смотрела на огонь, пока не почувствовала жар на ладони. Отдёрнула руку. Огонь — он и есть огонь.
Кактус на подоконнике стоял живой. Она покосилась на него, как на человека, которому обещала что-то важное и пока держишь слово.
Потом посмотрела на тапочки у порога.
Постояла.
Подошла, подняла оба, поставила обратно в шкаф — пятками к стенке, носками внутрь. Закрыла дверцу.
Не со злости. Просто — незачем было оставлять.
Чай она пила стоя, у окна. Во дворе было пусто. Голубь ходил по краю мусорного бака, деловито и без смысла. Из третьего подъезда вышла женщина с собакой — маленькой, лохматой, в синем комбинезоне. Галина их не знала. За тридцать лет во дворе столько всего поменялось, что знакомых лиц почти не осталось.
Она допила чай.
Взяла телефон. Нашла Аню в списке. Палец лёг на экран и замер — на секунду, не больше.
Аня ответила на третьем гудке. Голос сонный, чуть встревоженный: мать в такую рань звонит просто так не бывает.
«Мама? Что случилось?»
«Ничего не случилось», — сказала Галина. И сразу поняла, что сказала неправильно. — «Аня, мне нужно тебе кое-что сказать. Ты можешь сегодня приехать?»
Пауза.
«Мама, ты меня пугаешь. Что-то со здоровьем?»
«Со здоровьем всё хорошо. Это про другое».
Аня молчала секунд десять.
Для Ани это было очень долго.
«Я буду часам к десяти», — сказала она наконец. Голос уже другой. Собранный, быстрый. Отцовский, если честно, хотя Галина никогда этого не говорила вслух.
«Хорошо», — сказала Галина. — «Я жду».
Она положила телефон на стол. За окном голубь наконец слетел с бака и пропал за крышей соседнего дома. Галина посмотрела ему вслед. Потом поставила чашку в раковину и пошла в спальню — собираться.
Сергей спал на своей стороне, лицом к стене. Дышал ровно.
Галина открыла шкаф тихо, держась за дверцу двумя руками, чтобы не скрипела. Шкаф был один на двоих — так всегда было, с самого начала, с той первой квартиры на Фрунзе, где они прожили семь лет до этой. Её вещи слева, его справа, и всегда что-то перемешивалось: его свитер заезжал на её полку, её шарфы висели рядом с его рубашками.
Его свитер лежал поверх её кофты. Серый, шерстяной, немного растянутый на локтях.
Галина взяла его аккуратно, двумя руками, переложила на его сторону. Разгладила. Положила ровно.
Последний раз.
Она взяла сумку с антресолей — большую, дорожную, с которой ездила к Люде в позапрошлом году. Поставила на кровать рядом с собой, на своей стороне. Сергей не шевельнулся.
Брала не много. Документы — само собой, лежали в ящике стола, она знала где. Две смены одежды. Тёплый свитер, потому что в Рязани по ночам ещё холодно. Косметичка. Зарядка от телефона. Книга с тумбочки — недочитанная, Галина не умела бросать книги на середине.
На дне ящика, под документами, обнаружился конверт. Она не сразу поняла что это. Потом вспомнила: письмо от матери, последнее, писанное от руки. Мать умерла двенадцать лет назад, и этот конверт Галина перекладывала с места на место, не читая, потому что читала его столько раз, что знала наизусть, но выбросить не могла.
Она постояла с конвертом в руках.
Положила в сумку.
Пусть едет с ней.
Аня позвонила в дверь ровно в четверть одиннадцатого. Галина открыла — и на секунду просто смотрела на дочь, которая стояла на пороге в куртке нараспашку, с растрёпанными волосами, с тем выражением лица, с которым когда-то прибегала из школы с двойкой: «Мама, я всё объясню».
Только теперь объяснять предстояло Галине.
«Заходи», — сказала она. — «Чай будешь?»
«Мама». Аня шагнула в прихожую, увидела сумку у стены — большую, собранную, застёгнутую. Остановилась. — «Ты уезжаешь?»
«Да».
«Куда?»
«К Люде. В Рязань».
Аня смотрела на неё секунду, потом на сумку, потом снова на неё.
«Рассказывай», — сказала она. Не вопрос — просьба.
Они сели на кухне. Галина говорила негромко, коротко, без подробностей, которые дочери знать не нужно. Про Клару не сказала. Сказала только: узнала, решила, еду. Аня слушала и не перебивала — это было на неё не похоже, и Галина заметила, чего это ей стоит, по тому, как Аня держала кружку — двумя руками, крепко, как держатся за что-то, когда боятся упасть.
Когда Галина замолчала, Аня долго смотрела в стол.
«Сколько ты уже знаешь?»
«Три дня».
«А до этого?»
Галина подумала.
«Давно», — сказала она. — «Просто не называла это так».
Аня кивнула. Медленно, как кивают, когда что-то встало на место, хотя лучше от этого не стало.
«Папа знает, что ты уезжаешь?»
«Ещё нет».
Аня говорила быстро, как всегда, когда боялась: может, подождать, может, поговорить сначала, может, не в Рязань, может, к ней, у неё есть диван, и вообще, мама, это не обязательно прямо сегодня. Галина слушала и думала: надо же, совсем взрослая стала. Когда успела. Сидит напротив и пытается меня удержать, как я когда-то удерживала её от всего, от чего хотела удержать.
«Анечка», — сказала она, когда Аня выдохлась. — «Я не тороплюсь. Я уже всё решила. Это разные вещи».
Аня замолчала. Потом встала, обняла её сзади, уткнулась лбом в макушку — так делала с детства, когда вырасла выше, — и они постояли так молча, пока чайник снова не закипел.
Сергей вышел в половину двенадцатого.
Галина услышала, как он встаёт — скрип кровати, шаги, потом тишина дольше обычного. Он увидел сумку.
Аня вышла в коридор, посмотрела на отца. Тот стоял в старой футболке, с помятым лицом, и смотрел на сумку у стены — ту самую, дорожную, с которой Галина ездила к Люде.
«Аня, подожди в кухне», — сказала Галина.
Аня ушла. Плотно прикрыла дверь.
Сергей поднял глаза. В них не было вопроса. Был ответ — тот, который он, видимо, тоже знал, просто не называл.
«Галь», — сказал он.
«Да».
«Ты знаешь».
Не вопрос. Утверждение.
«Знаю».
Он прошёл в комнату, сел на край кровати. Галина осталась стоять в дверях. Молчание было долгим, но не пустым — в нём было всё, о чём они не говорили последние несколько лет, и, может, несколько лет до этого тоже.
«Я не буду объяснять», — сказал он наконец.
«Не надо».
«Это серьёзно?» — спросил он. Имел в виду: ты уходишь насовсем. Или проветриться.
Галина посмотрела на него. На залысину, которую он прикрывал причёской «как в девяностых». На руки, сложенные на коленях. Хорошие руки.
«Серьёзно», — сказала она.
Он кивнул. Медленно. Опустил голову.
Галина стояла ещё секунду. Потом повернулась и пошла в прихожую.
Такси она вызвала заранее — приложение, четыре минуты. Аня стояла рядом и не говорила ничего, только держала её за руку, и Галина была ей за это благодарна. Не нужно было слов. Слова кончились ещё на кухне.
Она надела пальто. Не его старое серое — своё, тёмно-бордовое, купленное три года назад на распродаже. Хорошее пальто. Тёплое.
Взяла сумку.
В домофоне пикнуло: машина у подъезда.
«Мама», — сказала Аня.
«Я позвоню, как доеду».
«Я знаю. Мама».
Галина посмотрела на неё.
«Всё правильно», — сказала Аня тихо. Не как утешение. Как факт.
Галина молча кивнула. Обняла её — крепко, на секунду дольше, чем обычно. Потом открыла дверь и вышла.
В подъезде пахло как всегда: старой краской, чуть сыростью, и ещё чем-то неопределённым, чем пахнут подъезды домов, где люди живут долго и по-настоящему. Лифт был занят. Она пошла пешком — четвёртый этаж, она всегда ходила пешком, берегла сердце.
Вышла во двор.
Утро уже случилось. Фонари не горели — незачем, светло. Голубей у бака не было. Женщина с лохматой собакой давно ушла. Двор был тихий, пустой, промытый ночным дождём.
Галина остановилась на секунду.
Тридцать лет она смотрела на эти фонари из окна кухни. Думала: вот теперь жизнь. Жизнь и правда была. Всякая. Аня в этом дворе каталась на велосипеде, падала, плакала, снова каталась. Сергей однажды прямо здесь, у этой лавочки, сделал ей предложение — нет, не у лавочки, у клёна, которого теперь нет, спилили лет пятнадцать назад.
Такси стояло у ворот. Водитель смотрел в телефон.
Галина подняла сумку поудобнее.
Не оглянулась.
Пошла к машине.
Такси пахло освежителем и чужой жизнью. Она села, назвала адрес вокзала. Водитель кивнул, тронулся.
За окном поплыл её двор. Дом. Четвёртый этаж, крайнее окно — кухня. Галина смотрела, пока дом не скрылся за поворотом.
Потом достала телефон. Нашла Люду.
«Люда, я выехала».
Люда на том конце охнула, сказала что-то про пирог, про комнату, про то, что постелила свежее. Голос был такой, что у Галины в груди что-то коротко и болезненно дрогнуло — не от горя, а от того, что её ждут.
«Приеду часа через три», — сказала она.
«Жду», — сказала Люда.
Галина убрала телефон. Смотрела в окно. За стеклом шёл её город — знакомый, серый, апрельский, с лужами и голыми ещё деревьями, с троллейбусом на повороте, с женщиной в красном пальто, которая куда-то торопилась и смеялась в телефон.
Жизнь шла. Как всегда шла. Не спрашивая.
Галина откинулась на спинку сиденья.
Закрыла глаза.
Рязань. Огород. Люда. Пирог.
Пятьдесят два года — это не тот возраст, когда начинают заново. Это возраст, когда знают: по-другому тоже можно. Если идти.
Кактус остался на подоконнике.
Аня его заметит. Польёт. Заберёт к себе, если надо.
Или он справится сам — он уже умел.