Галина поняла, что варит борщ без соли, только когда сняла пробу. Постояла над кастрюлей, помешала. Потом взяла солонку и сыпанула, не считая. Попробовала снова. Разницы не почувствовала.
За окном темнело. Половина седьмого. Сергей должен был приехать завтра, в районе обеда, но час назад написал коротко: «Выехал раньше. Буду к восьми». Галина прочитала сообщение, убрала телефон в карман халата и пошла ставить борщ.
Она не знала, зачем варит именно борщ. Он его любил. Это, наверное, и был ответ.
Три дня назад позвонила Клара с третьего этажа.
«Галь, ты не обидишься? Я вообще думала, ты знаешь. Ну, все знают, когда такое. Я видела его в субботу, в «Якоре», это ресторан на Комсомольской, там недешево, я была с Витей на дне рождения его сестры, и Сергей там сидел, и с ним женщина, они так сидели, Галь, ну ты понимаешь, как сидят. Я не хотела говорить, но потом думаю: а вдруг ты не знаешь, а я молчу».
Галина слушала и смотрела на подоконник. На нём засыхал кактус — подарок Ани на её пятидесятилетие. Два года простоял, а вот теперь.
«Галь, ты там?»
«Здесь, Клара. Спасибо, что сказала».
Она повесила трубку и три минуты стояла у окна. Потом пошла мыть кактус под краном. Потом полить. Потом пересадила в горшок побольше.
Откуда-то нашлись силы.
Борщ булькал тихо и ровно. Галина убавила огонь, накрыла крышкой и пошла в прихожую — поставить его тапочки.
Они стояли в шкафу, задвинутые за её сапоги. Она поставила их у порога, пятками к стене, носками к двери. Так, как он любил. Сама не заметила, как это вышло.
На крючке рядом висело его старое пальто — серое, в мелкую клетку, купленное ещё в девяносто восьмом, когда они только переехали в эту квартиру. Галина давно хотела его выбросить. Каждую осень говорила себе: в этом году. И каждый раз находила причину оставить. То жалко, то Сергей скажет, то просто руки не доходили.
Руки до многого не доходили.
Она провела ладонью по рукаву. Шерсть была жёсткой, немного колючей. Пальто пахло пылью и чем-то неопределённо старым, чем пахнут вещи, которые уже давно не носят, но ещё не отпустили.
Первую командировку он взял в марте. Потом в апреле. Потом в мае их было уже две.
Галина не спрашивала. Она работала в школе — русский язык и литература, двадцать шесть лет за одной и той же доской, — и у неё хватало своих дел. Тетради, родительские собрания, выпускной класс в этом году, девятый «Б» со своими трагедиями. Она приходила домой уставшей и была рада тишине.
Потом заметила одеколон.
Раньше Сергей пользовался одним и тем же — простым, дешёвым, она покупала ему на праздники одну и ту же марку двадцать лет подряд. А в мае вернулся из очередной «командировки» и пах чем-то другим. Сладковатым, незнакомым. Галина ничего не сказала. Зачем-то отметила про себя. А он в тот вечер был непривычно разговорчив, шутил за ужином, спрашивал про школу. Она отвечала. Думала о своём.
Фотографию со свадьбы она убрала с тумбочки ещё в феврале. Сказала себе: просто надоело протирать пыль за стеклом. Рамка была с витиеватыми краями, неудобная. Так и поверила себе.
Теперь понимала: нет. Не рамка была неудобная.
Она не злилась. И это пугало её больше всего.
Три дня после звонка Клары Галина ждала, когда придёт злость. Она знала, как это должно быть: сначала не верить, потом злиться, потом плакать, потом опять злиться. Так у людей. Так у Тамары из параллельного класса было семь лет назад, когда её муж ушёл к молодой: Тамара три месяца ходила красная, громкая, с мокрыми глазами, и все в учительской старались наливать ей чай первой.
У Галины злости не было.
Было что-то другое. Холодное, тихое, похожее на понимание. Как когда долго не можешь решить задачу, а потом вдруг видишь, где ошиблась. Не радость. Просто: а, вот оно как.
Люду в Рязань она не слышала с Нового года. Набрала сама — первый раз за несколько месяцев. Люда обрадовалась так, что Галина минут пять просто слушала и кивала в трубку. Люда звала приехать летом. Говорила: комната готова, огород сам себя не пропалет, и вообще, Галь, ты когда последний раз была просто так, не по делу.
Галина сказала: «Подумаю». И, положив трубку, поняла, что уже не думает, а решает.
В домофоне щёлкнуло.
Галина вытерла руки о полотенце и пошла открывать.
Он стоял на пороге с небольшим чемоданом и с той виноватой улыбкой, которую сам, наверное, не замечал. Залысина стала шире — или это свет в подъезде. Пальто новое, тёмно-синее, дорогое на вид.
«Галь. Я раньше».
«Вижу», — сказала она. И улыбнулась.
Не потому что простила. Не потому что не знала. Просто — улыбнулась. Лицо само нашло нужное выражение, как находит его двадцать шесть лет за доской, когда в классе кто-то заплакал и надо держать урок дальше.
«Борщ сварила?» — он потянул носом воздух.
«Сварила».
Он прошёл мимо, снял ботинки, попал точно в тапочки. Повесил своё новое пальто поверх старого серого. Галина смотрела на крючок секунду дольше, чем нужно.
«Соскучился», — сказал он из коридора, уже на пути к кухне.
«Знаю», — сказала она.
И пошла снимать борщ с огня.
Ели молча — сначала. Потом он заговорил о командировке. Что-то про переговоры, про трудного клиента, про то, что в том городе ужасные гостиницы, всё дорого и кормят невкусно. Галина слушала и накладывала ему хлеб, хотя он не просил.
Она смотрела на его руки над тарелкой. Хорошие руки. Широкие ладони, коротко постриженные ногти. Этими руками он когда-то прибил полку в детской, когда Аня ещё ходила в садик. Полка до сих пор стоит.
«Хороший борщ», — сказал он.
«Спасибо».
За окном стемнело окончательно. Во дворе зажглись фонари. Галина помнила, как они въезжали в эту квартиру и она стояла вот у этого самого окна, смотрела на эти фонари и думала: вот теперь всё, теперь жизнь. Тридцать лет прошло.
Она встала, начала убирать тарелки.
«Оставь», — сказал он.
«Нет, я быстро».
Она мыла посуду, а за спиной включился телевизор. Привычный звук. Двадцать восемь лет привычный. Голос диктора, потом музыкальная заставка, потом смех из какого-то ситкома.
Галина вытерла тарелку. Поставила в шкаф.
Завтра она позвонит Ане. Давно собиралась, всё откладывала. Аня спросит: «Всё нормально?» — и сама себе ответит: «Ну и хорошо». Но Галина на этот раз скажет: «Не совсем, Анечка. Нам надо поговорить».
А потом позвонит Люде в Рязань. Скажет: комнату можешь готовить.
Огород сам себя не пропалет.
Сергей уснул быстро. Галина лежала рядом и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко, без забот. Всегда умел вот так — лечь и провалиться, будто нет ничего, что стоило бы тащить в сон.
Она смотрела в потолок.
Было тихо. Не страшно — просто тихо. Как бывает тихо в классе, когда все склонились над контрольной и ты, наконец, можешь просто стоять и не объяснять ничего. Только слушать, как скрипят ручки.
За окном прошёл трамвай. Потом ещё один.
Галина закрыла глаза.
Она не знала, как это всё будет. Разговор, вещи, документы, чужие слова, Кларины взгляды в лифте. Не знала, будет ли легче или просто по-другому. Пятьдесят два года — это не тот возраст, когда веришь в «всё будет хорошо». В этом возрасте просто идёшь туда, куда надо идти.
Кактус на подоконнике она всё-таки спасла.
Это, наверное, было хорошим знаком. Или просто кактусом, которому вовремя досталось воды. Галина и сама не знала.