На Первом канале вышла запись эфира, в который меня тоже приглашали дать комментарий, но в итоговый эфир он не вошёл — поэтому решила разобрать этот вопрос отдельно.
Я отношусь к этой теме очень серьёзно, хотя на первый взгляд она может показаться неочевидной и даже второстепенной. Но именно такие истории важно выносить в публичное поле, обсуждать и разбирать, потому что без общественного внимания они остаются незамеченными и не получают своевременной реакции. А это как раз тот случай, когда своевременное участие и чуткие меры могут предотвратить куда более серьёзные последствия. Подростковый, так называемый, шоплифтинг — поведение по своей природе мало чем отличающееся от зацепинга и других форм рискованного девиантного поведения, о которых в своё время тоже говорили в эфире Первого канала. В основе этих случаев лежит не просто «плохой характер» или жажда украсть что-то ценное, а поиск адреналина, острых ощущений, признания и чувства собственной значимости. Кого-то этот поиск уводит в экстремальные практики, кого-то — в воровство, кого-то — в опасные компании, ранние зависимости, конфликты с законом или другие формы поведения, где риск становится способом почувствовать себя живым. Я всегда стараюсь защищать подростков, потому что очень многое зависит не только от самого ребёнка, но и от взрослых рядом с ним. Психологи не случайно говорят, что «трудный подросток» — это больше про родительские реакции и страхи и про то, как семья вообще выдерживает этот возраст. И если взрослые видят только проступок, но не замечают, что за ним стоит, то они почти всегда опаздывают с помощью.
Когда взрослые люди впервые сталкиваются с подростковым шоплифтингом, они сперва видят примитивное объяснение: мол, ребёнок испортился, потерял стыд, поддался дурной компании или не понимает границ. Но, на самом деле, тут речь не о банальном желании украсть вещь, все куда глубже. Это опасная поведенческая модель, которая у подростков может закрепляться почти так же цепко, как зависимость от алкоголя, игр или других сильных стимулов. И именно поэтому такие истории нельзя отмахнуть фразой «ну, украл и украл, перерастёт».
Подростковый возраст вообще очень коварен. Ребёнок уже выглядит почти взрослым, говорит взрослым тоном, спорит, требовательно отстаивает свои границы и болезненно реагирует на контроль, но внутри его нервная система ещё не до конца готова к устойчивому саморегулированию. Те зоны мозга, которые отвечают за планирование, торможение импульса, оценку последствий и способность сказать себе «стоп», дозревают позже, чем тяга к новизне, риску, ярким ощущениям и социальному одобрению. Поэтому подросток ищет всплеск, драйв, что-то такое, что можно проживать сильно и заметно. И если обычная жизнь кажется ему серой, слишком медленной или унизительно предсказуемой, он начинает искать источник сильного ощущения где угодно, в том числе в нарушении правил.
Шоплифтинг в этом смысле очень удобен для подросткового мозга, потому что даёт сразу всё, что ему особенно нравится: острое чувство риска, азарт, напряжение, выброс адреналина, короткое ощущение власти над ситуацией и потом, что не менее важно, возможность рассказать об этом как о своём личном приключении. Украл, не попался, вышел из магазина, почувствовал себя хитрее системы, умнее взрослых и даже немного выше правил — для подростка это может переживаться как маленькая победа. А если рядом ещё и есть публика, которая восхищённо смотрит, лайкает, пересылает, смеётся, советует и подогревает азарт, то такое поведение легко превращается в сценарий, который хочется повторять снова и снова.
Социальные сети это как раз и есть инструмент превращения подобных эпизодов в контент, а контент всегда интересно копировать, транслировать, придумывать вокруг него игру, преступления получают упаковку «челленжда» и так далее. Неокрепший подросток смотрит на такие ролики как на инструкцию. Тут очень важно понимать и зрить, что называется, в корень: какую награду человек получил от самого факта нарушения границы? Что за сильный психо-эмоциональный стимул заставляет его нейромедиаторы передавать сигналы между нервными клетками?
В моей клинической практике такие поведенческие истории это, чаще всего, часть более широкого внутреннего неблагополучия конкретного подростка, которое уже до этого зрело в его жизни. Это может быть постоянное напряжение, одиночество, ощущение собственной ненужности, конфликт с родителями, болезненная потребность доказать свою значимость, тревога, низкая самооценка, чувство, что в обычной жизни он слишком незаметен, слишком слаб, никому не интересен. Кража в таком случае становится способом на короткое время изменить внутреннее состояние. Человек глушит свою боль сиюминутным возбуждением. Но именно в этом и кроется риск зависимости, потому что мозг очень любит быстрые способы получить облегчение или эмоциональный подъём, а потом требует их снова.
Здесь нужно чётко различать два явления, которые часто смешивают. Клептомания — это редкое психическое расстройство, при котором у человека действительно есть непреодолимый импульс украсть не нужную ему вещь, и после этого часто приходит стыд, вина и даже ужас. Это совсем другая клиническая история. Подростковый шоплифтинг, в большинстве случаев, не имеет к клептомании прямого отношения. Там нет центрального расстройства в виде компульсивной кражи ради самой кражи. Там есть подростковая импульсивность, поиск эмоции, давление группы, жажда признания, иногда внутреннее неблагополучие и очень опасная среда, которая всё это поощряет. То есть это не болезнь «воровать», это поведение, которое при повторении начинает работать как зависимое поведение и очень быстро требует новой дозы возбуждения.
Именно поэтому подобные истории имеют устойчивую статистику повторения. Сегодня это просто забава, прикол. Завтра — повторная кража ради адреналина. Послезавтра — уже необходимость вернуться к тому ощущению, потому что обычная жизнь кажется после него слишком тусклой. Потом появляется компания, которая подталкивает к более смелым действиям, потому что любая социальная группа, где стимул существования основан на нарушении общественного порядка, всегда нуждается в усилении дозы риска. И тогда подросток незаметно для себя попадает в сценарий, где не он контролирует действие, а действие начинает контролировать его.
Реакция родителей: стыд, угрозы, крики, морализация. Это понятно, потому что взрослому страшно, больно и часто очень стыдно за то, что происходит с его ребёнком. Но чисто карательная реакция почти никогда не работает. Подросток и так живёт в логике «меня не понимают», «меня только давят», «со мной разговаривают как с преступником». Если ему не задавать вопроса, что он вообще искал в этом поведении, то мы почти гарантированно получаем либо враньё, либо ещё большую закрытость, либо переход в более скрытные формы риска. Гораздо продуктивнее не спрашивать в лоб, почему он украл, а попытаться понять, что именно он пытался почувствовать. Ему нужен был драйв? Чувство превосходства? Признание? Власть? Нервная разрядка? Способ принадлежать к группе? Пока взрослый не увидит этот слой, он будет бороться с верхушкой, а не с корнем проблемы.
И ещё один важный момент, о котором родители часто вспоминают слишком поздно: шоплифтинг почти никогда не идёт сам по себе. Если подросток начинает романтизировать кражи, смотреть видео краж, хвастаться трофеями, обсуждать, как обойти камеры и не попасться, это почти всегда означает, что у него уже есть проблема с границами, импульсивностью и внутренним самоконтролем. Очень часто рядом оказываются и другие тревожные признаки: раздражительность, неуспеваемость, скрытность, резкие перепады настроения, желание всё сильнее отделиться от семьи, тяга к адреналину, риску и одобрению. И в такой ситуации уже нельзя делать вид, что речь идёт о пустяке. Потому что именно из пустяков, если их долго не замечать, и вырастают устойчивые разрушительные привычки.
Подростковый шоплифтинг опасен не только очевидными уголовными или административными последствиями. Даже если дело не доходит до суда и серьёзной ответственности, сам факт того, что подросток «засветился» в подобных историях, уже формирует репутационный след, который может тянуться дальше, чем кажется в моменте. Существуют чёткие критерии, по которым такие эпизоды квалифицируются, и действительно, первый случай иногда заканчивается профилактикой, постановкой на учёт, вниманием со стороны системы. Но проблема в том, что именно в этот момент у подростка может сформироваться ложное ощущение «границы нет», «мне можно».
Ребёнок впервые сталкивается с очень сильным набором переживаний: страх, что его поймают, резкое напряжение, выброс адреналина, внимание со стороны окружающих, ощущение, что он справился и вышел из ситуации. Для незрелой психики это мощное подкрепление, которое запоминается гораздо сильнее, чем любые разговоры о правилах и запретах. И если это переживание не разобрать и не остановить вовремя, оно начинает работать как триггер — формируя поведение, где риск становится источником эмоции, а значит, требует повторения.
А всё, что даёт быстрый эмоциональный выигрыш, подросток запоминает очень хорошо. Поэтому задача взрослых здесь не просто остановить кражу как факт, а вовремя увидеть, что именно стало для ребёнка привлекательным: понять состояние, его эмоциональный бэкграунд. И если это состояние уже стало для него ценностью, значит, мы имеем дело с очень серьёзным поведенческим сдвигом, который без помощи может уйти гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд.
У меня есть ряд вопросов к моим читателям, прежде всего, к родителям:
Как вы думаете, что мотивирует подростка на рискованное поведение?
Какие у вас отношения со своим подростком, разговариваете ли вы на сложные темы, наблюдаете за эмоциональным состоянием, как в вашей семье обстоят дела с запретами и контролем?
Какие признаки вы считаете тревожными, когда речь идёт о подобного рода поведении?
Если подросток начинает романтизировать рискованные поступки, как лучше всего реагировать: обсуждать эмоции, запрещать, или искать профессиональную помощь?
