Есть в истории русской мысли фигуры, которых трудно читать спокойно. Иван Александрович Ильин — безусловно, одна из них. Философ, которого одни величают «совестью Белого движения» и провидцем пути России, а другие — апологетом национализма и человеком, приветствовавшим приход Гитлера. Ильин неудобен. Но именно в этой неудобности — ключ к пониманию того, как трагедия русской эмиграции преломлялась в строгую, подчас жестокую философию духа и национального самосознания.
Гегельянец, который не любил отвлечённости.
Формально Ильин — русский гегельянец, автор фундаментального труда о философии Гегеля. Но здесь сразу обнаруживается парадокс. Если для немецкого классика история — это движение Абсолютного Духа во времени, с его железной логикой и диалектикой, то Ильин, как пишут исследователи, «в меньшей мере обращался к чувству исторического времени». Его интересует не столько становление, сколько уже явленная, зримая, почти эстетическая данность национального духа.
Что это значит? Ильин стремился увидеть Россию не как проект или процесс, а как живое, органическое целое — «прекрасное перед лицом Бога». И здесь он расходится даже с Гегелем: национальное осознаётся не через философское понятие, а через «рефлексию вкуса», через прозрение гения. Это очень важный момент: Ильин — философ-художник, мыслитель-интуитивист, а не сухой систематик.
Интернациональное и сверхнациональное: два полюса
В размышлениях о нации Ильин проводит тонкое, но принципиальное различие. Вслед за Бердяевым он отвергает «интернациональное» как бездуховную, животную общность людей — то, что сегодня мы назвали бы космополитизмом без корней. Но есть и «сверхнациональное» — вершинные достижения национальных гениев, которые становятся достоянием всего человечества. Пушкин, Достоевский, Менделеев — их форма остаётся русской, но содержание обращено ко всем.
При этом Ильин выделяет две фазы развития национального сознания. Первая — инстинктивная, бессознательная, чреватая самоуверенностью и ограниченностью. Вторая — духовная, когда народ осознаёт свою самобытность без высокомерия, как дар, а не как привилегию. Узнаёте? Это постоянный спор русского славянофильства с самим собой: как любить своё, не ненавидя чужое.
«Божий луч» и суровая публицистика
Но здесь же — и главная претензия к Ильину. Философ, призывавший «видеть вещи в Божьем луче», в 1933 году приветствовал приход Гитлера к власти. Его логика была цинично прагматичной: национал-социализм остановит большевизм. Ошибка, за которую Ильину не будет прощения ни от либералов, ни от патриотов. Показательно, что уже в 1934 году его сняли с должности из-за разногласий с нацистами, а в 1941 году он составил «Тезисы о России и неизбежном поражении Германии», назвав разговоры о «крестовом походе против коммунизма» лживыми и глупыми. «Война эта ведётся не с коммунистами, а с Россией», — писал он. Слишком поздно? Возможно. Но это признак мыслителя, который умел признавать ошибки, пусть и не всегда публично.
Русофобия и «мировая закулиса»
Послевоенная публицистика Ильина, собранная в двухтомнике «Наши задачи», ввела в оборот понятие, которое сегодня стало расхожим — «русофобия». Ильин писал о том, что Запад «не знает России, не уважает её и не любит», что существуют силы, обещающие себе успех от её унижения и расчленения. Его концепция «мировой закулисы» — наднациональной элиты, враждебной православной, императорской, нерасчленённой России — оказалась удивительно живучей. Можно спорить о мере её адекватности, но нельзя отрицать, что Ильин одним из первых придал этой интуиции системный философско-политический язык.
