А-а-а, сука! Боль пронзила кисть, будто в ладонь ужалила оса. Я с воплем выдернул руку из расхлябанного ящика старого стола, как будто она находилась в раскалённой духовке.
В мутном свете лампы посмотрел на кожу между большим и указательным пальцами. Место укуса уже вспухало, наливалось краснотой. Что за хрень? Присмотревшись, я различил две крошечные точки, как от укола.
Меня что-то укусило что ли? Похоже на то. Я рванул ящик на себя и вывалил всё его содержимое на стол. Ручки раскатились, какие-то бумажки взлетели и опустились на заляпанную клеёнку. Скрепки, старые чеки… Ни паука, ни другой какой-нибудь твари, что могла бы меня тяпнуть.
И тут я увидел их. Две канцелярские скобы, прилипшие к магниту. Вот оно что. Два прокола, точь-в-точь как концы скобы. Хорошо хоть прививку от столбняка недавно сделал, на моей службе так положено.
Работа… Я тряхнул занывшую руку и зевнул. Два часа ночи. Половина смены, казалось бы, позади. Да хрен там! Саныч слег с болями в животе, так что мне и в день заступать. Сутки на ногах — любо-дорого, ага. Хотя какие у меня тут неприятности могут быть? Сиди себе в вагончике на забытом богом КПП у границы с Казахстаном.
Я снова посмотрел на красное пятно на руке и закатил глаза. Видимо, могут.
Пронзительно заверещал будильник на телефоне. Я аж подскочил. Клянусь, какой бы я рингтон ни ставил, всё равно каждый раз дергаюсь. Как-то раз поставил шум прибоя, и все равно умудрился испугаться. Шум прибоя! Кто, скажите на милость, шугается от прибоя? Я. Я шугаюсь.
Это напоминание, что пора делать обход. Хоть на улице и дубак собачий.
— Есть кто? — женский голос из темноты.
Я вскочил на ноги, проверил кобуру, подтянул лямки броника и шагнул к двери. Вгляделся в маленькое окошко, забранное стальной сеткой. Никакой женщины не видно. Датчики движения не сработали, значит по ту сторону никого нет. Галогенки освещают все метров на пятьдесят вокруг. Обычно на них сбегаются барсуки, лисы, иногда и сайгаки забредают, но сейчас — темень, хоть глаз выколи.
Я потряс головой, в попытке взбодриться, и вернулся в кресло. Наверное, лиса. Биологи говорят, что их крик иногда напоминает ребёнка или женщину. Хотя я что-то не замечал. По мне, так они и звучат как лисы. Мелкие бешеные шавки — тявкают, скулят, а потом шмыгают в кусты, искать свою лисью еду. Саныч давно твердит, что мне с такой работой надо бы подучить матчасть. Когда торчишь в глуши, за сотни километров от всего отдалённо напоминающего цивилизацию, не мешало бы хорошенько узнать своих соседей. Барсуков, лис, сусликов... Саныч божится, что тут даже волки есть, но я их ни разу не видел. А ведь должен был — я же в ночь работаю.
— Эй! — от стука в окошко я вскрикнул и чуть не свалился со стула, судорожно хватаясь за пистолет.
Это была она. Женщина! И она смотрела прямо на меня.
— Какого черта... — прорычал я, приходя в себя и поднимаясь.
Она помахала мне и виновато улыбнулась. На вид лет под тридцать, а может, и сорок. Короткие, до подбородка, черные как смоль волосы. И мертвенно-бледная кожа. Нет, серьезно, белая, как кафель. Или как у привидения. Она и вправду была похожа на призрака в свете лампы, что пробивался сквозь сетку на стекле, отбрасывая на её лицо жуткие, ломаные тени.
— Привет! — снова помахала она. — Можно войти? Тут жутко холодно.
— Извините, гражданочка, но это служебный объект. Посторонним вход воспрещён, — отрезал я, подходя к двери и приоткрывая её ровно настолько, чтобы заставить дамочку отступить на пару шагов назад. — Вы что, границу пересекать собрались?
Я не добавил, что подобное случилось бы впервые за всю мою службу. За все годы, что я здесь торчу, этим переходом не воспользовалась ни одна живая душа. Саныч то же самое говорил. Слишком глухое место, и дороги почти нет.
— Я... ну, да, собираюсь, — сказала женщина. Она обернулась, посмотрев на разбитую колею, уходящую в темноту. — Но я кое-кого жду.
— Правда? И кого же вы ждёте?
Она явно была не в себе, и где-то на задворках сознания у меня зазвенел тревожный звоночек. В отличие от будильника, этот не заставил подпрыгнуть от страха, а наоборот — собраться. Рука сама собой легла на рукоять пистолета.
Взгляд женщины проследил за моим движением.
— Простите, я что-то не то сказала?
— Без обид, гражданочка, но сейчас на дворе ночь. Вы на режимном объекте, говорите, что кого-то ждёте, но не говорите кого именно. Все это очень подозрительно.
Та же робкая улыбка снова тронула её губы.
— Точно. Да. Понимаю. Извините.
Я снова смерил её взглядом. Ростом невысокая, весит килограммов сорок пять, и то в мокрой одежде. Тростиночка, как сказала бы моя покойная мать. Впрочем мама весила под сто двадцать кило, так что для неё почти все женщины были тростиночками. Но эта — взаправду. Казалось, сильный порыв ветра легко свалит её с ног. Она поежилась, и я только сейчас заметил, во что она одета: темные джинсы, ботинки и тонкая кофта с длинным рукавом. Ни куртки, ни перчаток. Замёрзла, небось.
И тут до меня дошло. Я высунулся из будки, глядя на дорогу.
— А где ваша машина?
— Я не на машине.
— Как это не на машине? — я дотянулся до фонарика, висевшего на стене, и включил его, направив луч вдоль дороги. — Вы же не могли сюда пешком прийти. Вас кто-то подвёз?
Она отрицательно покачала головой, а потом её взгляд метнулся к красно-белому шлагбауму — единственному, что отделяло Россию от… всего остального. Шлагбаум выглядел хлипко, но мог остановить тачку на скорости шестьдесят. Помню, мы с Санычем шутили — зачем он нам, если мимо нас крупнее сайгака никто не проскочит?
— Что смешного? — спросила женщина. — Чему вы улыбаетесь?
Я и не заметил, как от воспоминаний улыбка растянула рот. Поэтому заставил себя нахмуриться.
— Ваше имя, гражданочка?
Я потянулся за планшетом, но тот не включился. Черт бы побрал этого Саныча. Опять не зарядил перед уходом. Да, да, я и сам хорош, должен был проверить. Но Саныч так стонал, что у него живот крутит, собирался в райцентр в больницу. Я ему сказал, что можно сэкономить на здоровье и просто перестать жрать докторскую колбасу, кроша её в «доширак». Он ответил, что колбаса диетическая, показал мне средний палец и укатил на своей служебной «Ниве».
— Вы опять улыбаетесь, — сказала женщина.
Снова нахмурившись, я прокашлялся и повторил вопрос:
— Имя, фамилия, отчество?
— Лида.
— Лида. Понятно. А дальше?
Её глаза скользнули мимо меня, вглубь будки.
— Простите, но здесь правда очень холодно. Можно я всё-таки войду?
— Нет, гражданочка, неположено. Почему вы без куртки? Конец октября на дворе. Скажите спасибо, что дождя нет.
— Я не боюсь дождя. Даже люблю его. Он так приятно ощущается на теле. Всегда напоминает, как это — чувствовать себя живым.
Какая-то она странная. Я снова попытался включить планшет, но без толку. Поставил его на зарядку. Схватив со стола папку с бланками, я вытащил ручку и строго посмотрел на женщину.
— Давайте начнем сначала. Вас зовут Лида, верно?
Она кивнула.
— А фамилия?
— Что у вас с рукой? — спросила она, и на её лице отразилась глубокая озабоченность. Робкая улыбка исчезла. — Вы поранились?
Я перевёл взгляд на красноту между пальцами. Стало гораздо хуже. Уже не просто розовое пятно, а какой-то багровый ожог. Две точки тоже отекли, стали заметнее.
— Ничего. Скобой укололся.
— На скобу тут не похоже. Больше на укус.
— Нет. Это реально была скоба. Просто не повезло.
— Невезения не существует.
— Что, простите?
— Не бывает никакого везения.
— Позволю себе с вами не согласиться. А теперь вернемся к вашей фами…
— Удача — это лишь способ, которым человеческий разум пытается оправдать судьбу, — перебила она. — Вместо того чтобы осознать, что наши пути предопределены, разум выдумывает удачу, чтобы объяснить грустные моменты, которые случаются в жизни.
— Судьба? В смысле, все предрешено и случится так, как должно? Такая у всех судьба?
Женщина пожала плечами, и робкая улыбка вернулась.
— Вроде того. Но всё немного сложнее. — Её взгляд снова упал на мою воспаленную руку. Мне захотелось спрятать её в карман, но в ней была ручка, которой я собирался записать данные. Если она когда-нибудь удосужится ответить хоть на один чертов вопрос.
— Гражданочка, ваша фамилия, пожалуйста.
И тут из темноты донесся протяжный, тоскливый вой.
— За мной идут, — сказала Лида.
— Что? Кто за вами идёт?
Она опустила глаза и покачала головой.
— Не «кто». А «что».
Вой эхом прокатился по ночной степи, на этот раз он был ближе.
— Может, мне все-таки лучше войти? — робко спросила она.
— Нет, гражданочка, вы не войдёте, — отрезал я. Она снова поёжилась, и я едва сдержал вздох. — Но я могу дать вам термоодеяло и стул, пока мы ждём вашего... знакомого.
— Знакомого?
— Вы сказали, что ждете знакомого.
— Нет. Я не говорила, что он мой знакомый. Я жду... кое-кого. Хотя, может и знакомого тоже. Ещё не знаю.
Третий вой раздался совсем близко.
— Что это? Волков я тут не разу не наблюдал.
— Это тоже не мой знакомый, — тихо сказала Лида, вырывая меня из мыслей о миграции волков. — Вы всё ещё уверены, что мне нельзя войти?
— Если я вас впущу, мне придется надеть на вас наручники. Таковы правила. Никаких посторонних в караульном помещении быть не должно.
— Какое жестокое правило, — улыбнулась она.
— Жестокость тут ни при чём, гражданочка. Это вопрос национальной безопасности.
— Защищать страну — ваш долг, полагаю. Она задрожала ещё сильнее. — Тогда как на насчёт одеяла и стула?
— Конечно. Секунду.
Отложив папку, я подошёл к шкафу в углу, открыл его и вытащил плотное фольгированное одеяло и складной туристический стул. Когда я обернулся, Лида стояла уже на самом пороге будки.
— Гражданочка, отойдите, пожалуйста. Там есть специальная красная линия, за которую нельзя заходить.
— Здесь тепло, — сказала Лида, протягивая свою мертвенно-белую руку внутрь помещения.
— Гражданочка! — рявкнул я и, быстро шагнув вперёд, сунул ей в руки одеяло и стул, оттесняя на пару шагов назад. Я ткнул пальцем в почти невидимую красную черту на бетонной плите. — Можете поставить стул вот там.
— Меня зовут Лида. Не гражданочка, — обиженно сказала она и отступила. Кивнула на мою руку. — Вам всё хуже.
Я посмотрел вниз. Она была права. Стало гораздо, гораздо хуже. От проколов по коже расползались черные прожилки, похожие на корни растения. Действительно, все-таки это была не скоба.
Не спуская с Лиды глаз, я схватил со стены аптечку и поставил на стол. Открыв её, я вытащил спиртовые салфетки, вату, бинт и пузырёк с перекисью.
— Я могу помочь, — сказала Лида, пытаясь разложить стул. — Подождите секунду.
Одеяло, которое она зажала под мышкой, упало на землю.
— Чёрт.
Снова вой. И тут же на него ответил другой. Только этот доносился с противоположной стороны, с казахской. Лида подняла голову и уставилась в темноту.
— Знаю, знаю, — пробормотала она, все ещё борясь со стулом.
— Что вы знаете? — спросил я, отложив перевязку. Я шагнул из будки, держа больную руку на пистолете. — Что это за звуки?
Лида, бросив возиться со стулом, позволила ему с грохотом упасть на землю рядом с одеялом. Она уперлась руками в бока и повернулась лицом к границе.
— Там моя головная боль, — спокойно сказала она.
— Так. Значит, вы знаете, кто это. Волки?
Она рассмеялась.
— Было бы здорово, если бы это были волки. — Затем её внимание снова переключилось на меня, и я отступил обратно в будку от её холодного взгляда. — Нет. Это не волки.
К вою присоединились ещё два, которые затем перешли в громкий, злобный лай.
— Собаки? — спросил я. — С вами собаки?
— Со мной? Нет, не со мной, — быстро ответила она. И нахмурилась, глядя на мою руку. — Скорее обработайте рану.
Я подождал, пока она закончит фразу. Потом она тяжело вздохнула и снова подняла стул.
— Еще одна попытка…
— Да не так уж это и сложно, — сказал я. — Поставьте ножки на землю и просто потяните раму в стороны.
— А, спасибо, — сказала она, схватила стул и дернула так сильно, что рама выгнулась дугой, а ткань порвалась. — Ох. Чёрт.
Опять этот жуткий вой! Гораздо громче. А потом снова начался лай, но на этот раз он уже не прекращался.
— Действительно. Может, вам все-таки стоит войти внутрь, — сказал я, прежде чем успел подумать.
Она подняла бровь, и на её лице снова появилась робкая улыбка.
— В наручниках?
— Думаю, можно сделать исключение. Мне не нравится то, что я слышу снаружи. Может, это стая диких бродячих собак.
— Вы уверены?
— Нет. Но если вас разорвут дикие шарики, мне потом ворох бумажек заполнять — не оберешься. — И тут я вспомнил про бланк. Я до сих пор не узнал её фамилию.
— Не уверена, что это добровольное приглашение, — сказала Лида, отшвыривая ногой сломанный стул. Она наклонилась, подобрала одеяло и накинула на плечи. — Не хочу создавать вам лишних проблем.
— Когда должен прийти ваш знакомый?
— Я же говорила, это не мой знакомый. Наверное. Посмотрим.
Я уже не смог сдержать смешок.
— Вы так странно изъясняетесь, что я начинаю сомневаться, стоит ли с вами вообще вести разговор. Кого именно вы ждете?
Лай стал ближе. Лида, казалось, этого совсем не испугалась, а вот у меня волосы на затылке неприятно зашевелились. Я огляделся, но за кругом света от будки было слишком темно.
Взгляд Лиды снова метнулся к границе. Потом она посмотрела назад, вглубь российской территории. Я оперся рукой о дверной косяк и снова высунулся. В тот же миг, как я перенес вес на руку, я вскрикнул и отдернул её. Даже такое легкое давление вызвало мучительную боль. Черные прожилки стали толще и длиннее, уже подбирались к запястью. Кожу жгло и стягивало. Глядя на руку, я сильно закашлялся. Во рту появился неприятный, сладковатый привкус.
— Они скоро будут здесь, — сказала Лида и подошла прямо к двери. — Теперь можно войти?
В мозгу всплыло воспоминание из детства. Старый фильм ужасов про упырей, который я смотрел.
— Вы же не вампир? — спросил я Лиду. Я попытался усмехнуться, будто шучу, но лай снаружи становился все громче, действуя на нервы. Усмешка, наверное, больше походила на гримасу боли. — Господи, сколько же их там... Надо бы передать, сообщить.
— Нет. Я не вампир, — ответила Лида. Но она не рассмеялась. И не была шокирована моим дурацким вопросом. Она просто перекрестилась. — Обещаю тебе.
— Эм… да. Заходите, — сказал я. Я и не сразу понял, что задержал дыхание, пока она не шагнула внутрь и не огляделась.
— Можно сесть туда? — она смотрела на мое кресло, единственное в будке.
— Да, конечно. Садитесь, — сказал я и, подойдя к шкафу, вытащил еще один складной стул. С привычной легкостью я разложил его. — Я присяду на этом.
Не успел я сесть, как вой и лай сменились рычанием. Рычанием, которое было слишком близко к будке. Я захлопнул дверь и схватил тангенту с рации. Конечно же, больной рукой.
Адская боль сковала всё тело, я почувствовал, как подкосились колени.
— Сядьте, пока не упали, — сказала Лида находясь в моём бывшем кресле. — Вы очень бледный, Сергей.
Я снова попытался взять тангенту, на этот раз здоровой рукой. Нажал на кнопку.
— База, это тринадцатый, ответьте.
Никто не ответил, не было даже привычного шипения. Больной рукой я осторожно покрутил пару ручек, переключая канал.
— База, это тринадцатый, приём.
Снова тишина. Я щелкнул тумблером питания. Подсветка шкалы загорелась — значит, питание есть. Но стрелка уровня сигнала лежала на нуле.
— Никто не отвечает? — спросила Лида.
— Они там. Просто я не могу до них докричаться.
— Такое бывает.
Я вопросительно посмотрел на неё. — Что вы имеете в виду?
— Что-что?
— Вы сказали: «Такое бывает». Что бывает? Почему вы так сказали?
Я потянулся, чтобы опереться о стол, и снова вскрикнул. Вся рука онемела от боли, и на этот раз ослабевшие колени меня подвели. Я рухнул на пол, успев подставить здоровую руку. Тангента сорвалась с крепления и повисла на витом шнуре, медленно вращаясь.
На полу я понял, что все тело ломит, и жар теперь не только в руке, а повсюду. Голова словно набита ватой. До ушей донесся отдалённый голос, и я посмотрел на Лиду.
— Вы что-то сказали?
— У вас жар, Сергей, — ответила она. — Садитесь. Давайте я обработаю вам рану.
До меня дошло, что она второй раз назвала меня по имени. А ведь я ей своего имени не называл. Или называл? Нет. Нет. Точно нет.
Она, должно быть, прочла подозрение в моих глазах, потому что попыталась снова натянуть свою робкую улыбку, чтобы успокоить меня. Но я был каким угодно, только не спокойным.
— Кажется, я совершил ошибку, — сказал я, поднимаясь на ватных ногах. Хотелось снова положить руку на пистолет, но даже это легкое движение вызывало волны агонии. Перед глазами на миг вспыхнул белый свет. Он рассеялся, и я увидел только Лиду, пристально смотрящую на меня.
— Вам лучше уйти. Я не знаю, кого вы ждали, но они, очевидно, не придут. Советую вам вернуться обратно той же дорогой и, может, попробовать ещё раз днём.
Громкий удар в дверь заставил меня испуганно пискнуть. Горло саднило и горело.
— Я не могу уйти, пока не придёт то, что я жду, — твёрдо сказала Лида. Она нахмурилась, глядя на дверь. — И я бы предпочла не ждать этого там, если вы не возражаете.
Еще один удар. Я перехватил пистолет здоровой левой рукой. Оружие ощущалось чужим и неудобным в непривычном хвате. Саныч всегда говорил мне тренироваться стрелять с обеих рук. Надо было его слушать.
— Это вам не поможет, — сказала Лида. — Уберите.
Я направил пистолет на неё. Она лишь продолжала хмуриться. В её глазах небыло ни страха, ни удивления. Только печаль.
Лай, вой и рычание становились все громче. Казалось, будку окружили злобные твари, жаждущие попасть внутрь. Ещё один удар сотряс дверь, и я начал сомневаться в её прочности. Рука вспотела и дрожала, когда я снова нацелился на дверь.
— Это ваши собаки? Вы их сюда привели? — рявкнул я.
Лида не ответила.
— Отзовите их, немедленно!
Горло перехватило, я начал кашлять, выхаркнув мерзкий сгусток мокроты.
— Мне нужен аспирин, — сказал я и огляделся в поисках аптечки. Я видел вату, бинт и салфетки, но самой аптечки не было. Потом я заметил синий пластик на полу. Должно быть, смахнул, когда падал.
Попытка дотянуться до неё больной рукой была ошибкой. Простое движение пальцев было похоже на то, как если бы я сунул руку в ведро с кипятком. Крик чуть не сорвался с губ.
— Давайте я достану, — сказала Лида.
— НЕТ! — заорал я. В горле тоже оказался кипяток. Я задохнулся, пытаясь сглотнуть, но во рту было сухо. Почти шепотом я произнес: — Оставайтесь на месте. Сидите на стуле.
Я знал, что это ошибка. Надо было надеть на неё наручники. Тогда я мог бы свободно двигаться, не беспокоясь, что она на меня набросится. Хотя всё, что она делала, — это предлагала помощь. Черт, эта ночь окончательно пошла наперекосяк.
— Сергей, я не хочу причинять вам вреда. Но я могу помочь. Сядьте, и я обработаю вам рану, чтобы вы не мучились с ней до скончания веков.
Третий раз. Она назвала меня по имени в третий раз.
— Откуда вы знаете, как меня зовут?
Удар. Бам. Дверь затряслась. Я издал болезненный стон, тут же пожалев о проявленной слабости. Лида не ответила на мой вопрос. Голова пульсировала, я чувствовал, как по лбу струится пот.
Бам!
— Господи! — крикнул я, едва не разорвав больное горло.
— Уберите пистолет, Сергей. Он меня нервирует. Всё только усложнится, если вы случайно застрелитесь. Вы даже не представляете, что такое настоящая бумажная работа, поверьте. Если вы умрёте от огнестрельного ранения, я буду исписывать талмуды целую вечность.
— Я не... я не понимаю... — я закашлялся, застонав от боли. — Я не понимаю, о чём вы говорите.
— Поймете, — сказала она и встала.
Я попытался направить пистолет на неё, но всё тело было похоже на кисель. Пот, стекавший со лба, заливал глаза, нещадно щипая. Моргая, я смотрел на Лиду, нависавшую надо мной.
Бам! Удар!
— ДА УЙМИТЕСЬ ВЫ! — крикнула она в сторону двери.
В ответ раздался резкий лай, а затем тихий скулёж.
— Он придёт, когда придёт.
— Кто? — выдохнул я. — Ваш знакомый?
— Опять вы за своё, Сергей, не знакомый. Пока нет.
Мое замешательство продолжало расти. Эта женщина говорила загадками, а мой разум сейчас был не в состоянии их разгадывать. Не уверен, что он вообще был на что-то способен. Череп будто набили ватой или синтепоном, которым набивают плюшевых медведей.
Чьи-то руки подхватили меня под мышки. Я хотел было вырваться, но кого я обманываю? Я бы сейчас и от мухи не отбился, не то что от этой тростиночки Лиды. Меня плюхнули в кресло за столом, и я понял, что это она меня подняла. Она придвинула складной стул, села и взяла мою больную руку в свои.
Было больно, но не ужасно. Я смотрел, как она разрывает спиртовую салфетку и спокойно, нежно протирает рану. Прохлада салфетки немного прояснила мой затуманенный лихорадкой разум. Я посмотрел на рану, зная, что то, что она делает, уже мне не поможет. Было слишком поздно.
— Я умираю, да? — спросил я, когда она выбросила первую салфетку и извлекла вторую. — Я не выживу, так ведь?
Она начала что-то говорить, но потом просто покачала головой.
— Вот же дерьмо!
Я глубоко вздохнул и оглядел будку. Посмотрел на дверь. С тех пор как она крикнула, в неё больше никто не бился.
— Так вы не вампир?
Тепрь эта глупость вызвала у нее смех.
— Нет, Сергей, я не вампир.
Я облегчённо выдохнул, как будто это был нормальный ответ на нормальный вопрос.
— А кто вы?
— Женщина.
Я фыркнул. Она оторвала взгляд от своих манипуляций.
— Что? Разве не похожа?
— Похожа, но вы же не она, так ведь?
Она пожала плечами и взяла мою больную руку в свои. Ее ладони были теплыми и приятными. Как объятия любящей матери.
— И да, и нет. Оба ответа верны. — Затем она встала, все ещё держа мою руку. — Готовы?
— К чему?
Она вздохнула. Я замолчал, а потом согласившись кивнул.
— К этому.
Она потянула меня на себя и я на удивление легко поднялся. Больше не было тумана в голове.
Лида повела меня к двери, открыла её, и за ней я увидел дюжину огромных черных собак, сидящих в ряд перед будкой. Они как по команде встали, но не сдвинулись с места, когда Лида вывела меня из будки и повела к красно-белому шлагбауму.
— Мы же не в Казахстан идём? — спросил я.
— Нет, Сергей, не в Казахстан.
— Я попаду в ад?
— А вы считаете, что должны попасть в ад?
Её руки были такими теплыми, а прикосновения успокаивающими.
Если нечто подобное предлагает ад, может там не так уж и плохо?
Лида снова рассмеялась.
— Нет, Сергей, вы не попадете в ад.
***
Я оглянулся и увидел в будке себя. Сидящего в кресле, уткнувшись головой в стол.
— Меня на самом деле укусил паук, да? — спросил я, когда мы уже подошли в плотную к границе.
— Да. Прости, Сергей, — Лида не надолго замолчала. — Знаешь, а ведь Саныч тоже думает, что у него просто болит живот, — вдруг добавила она. И засмеялась рассмеялась.
Я усмехнулся. И когда мы пересекли границу, все вокруг растворилось.