Она произнесла эту фразу на ходу, даже не повернув головы. Просто шагала к остановке, небрежно накинув рюкзак на одно плечо, ни разу не оглянувшись. А я так и остался стоять на парковке с ключами в руке и злополучным пакетом, в котором лежал забытый ею контейнер с едой.
Я два дня таскал этот контейнер в сумке, потому что она бросила его у меня на переднем сиденье. Пришлось даже вымыть его вечером, иначе остатки еды протухли бы и завоняли на всю машину. А она про него просто забыла.
Ладно. По порядку.
Начну с того, что я самый обычный тридцативосьмилетний мужик. Зовут Максом, горбачусь в отделе логистики. Наш офис расположен на самой окраине — кругом промзона, голое поле и пронизывающий ветер. Общественный транспорт — одна-единственная маршрутка раз в полчаса. Зимой на этой остановке хочется просто лечь в сугроб и умереть.
Машина у меня — обычный седан 2017 года, ничего выдающегося, но она ездит. Купил сам, в кредит, последний платёж внес в прошлом году. До сих пор помню: стоял на кухне с банковской распечаткой в руках и улыбался как идиот. Моя машина. Первая вещь в жизни, которая от переднего бампера до багажника — полностью моя.
Лена появилась в нашем отделе в начале осени. Переехала из Тулы, сняла однушку где-то на Сортировке за восемнадцать тысяч и при каждом удобном случае громко страдала, как это бьет по карману. Первое время мы ограничивались дежурными кивками. А потом она узнала, что я за рулем, и в одну из пятниц подловила меня у дверей:
— Макс, тебе в какую сторону? Маршрутка ушла, следующая через сорок минут, а на улице дубак, я тут околею насмерть.
Ну а что — мне не сложно. Нам почти по пути, ей выходить на три остановки раньше. Подвез.
Она по-хозяйски плюхнулась на переднее сиденье, пристегнулась, выкрутила печку на максимум и с ходу начала вываливать, как бывший муж зажимает алименты на дочку. Дочке шесть лет, зовут Соня, садик обходится в 4200, а бывший регулярно «забывает» помогать деньгами, как договаривались.
Она рассказывала всё это с такой интонацией, будто мы крестили детей вместе. Голос дрожит, глаза на мокром месте. Я слушал, кивал, искренне сочувствовал. А как иначе? Человек совсем один в чужом городе, на руках маленький ребёнок, денег в обрез. Я сам прошел через тяжелый развод, прекрасно знаю это состояние, когда вокруг ни души, а стены квартиры давят так, что выть хочется.
Со следующей недели она стала садиться ко мне в машину каждый божий день. Не то чтобы я ее приглашал. Просто ровно в 18:00 она уже стояла у моей дверцы. Иногда даже спускалась на парковку раньше меня. Каждый раз — уверенно на переднее сиденье. Каждый раз — печку на максимум. Каждый раз — бесконечный, выматывающий монолог. Про начальницу, которая придирается к каждой запятой. Про маму в Туле, которая звонит и рыдает в трубку. Про Соню, которая отказывается есть запеканку в садике.
Я думал: ну ладно, человеку жизненно необходимо выговориться. У меня самого друзей осталось по пальцам одной руки пересчитать, да и те после моего развода как-то незаметно растворились. Мне было приятно. Вот честно, положа руку на сердце. Я садился за руль и чувствовал, что кому-то нужен. Что кто-то ждёт именно меня. Звучит как исповедь неудачника, знаю. Можете кидать в меня тапками, я уже сам в себя кинул.
Аппетиты у нее росли на глазах. Сначала она попросила притормозить у продуктового:
— Буквально на секунду, за молоком и хлебом.
Я свернул, прождал на парковке пятнадцать минут, и она вывалилась из дверей с двумя огромными, набитыми под завязку пакетами. Чуть позже попросила завезти посылку в пункт выдачи:
— Макс, тут совсем рядом, пять минут делов.
Оказалось, что это вообще в другую сторону, крюк километров семь по вечерним пробкам. Бензин — мой. Мое личное время. Ни разу. Ни единого раза за все эти месяцы она не предложила скинуться на топливо. Ни копейки.
А я не просил. Потому что — ну как повернется язык требовать деньги у женщины, которая отдает восемнадцать тысяч за чужие углы и в одиночку тянет ребёнка? Мне было физически стыдно даже допускать мысли о деньгах. Я себя старательно уговаривал: ну что тебе, жалко, что ли? Ты же зарабатываешь больше. У тебя своя машина. Ты же мужик, ты можешь. Вот скажите, я непроходимый идиот или это естественное человеческое отношение?
Ближе к зиме Лена взяла моду звонить по вечерам. Не по рабочим вопросам — просто слить негатив. По сорок минут, по целому часу. Про тяжелую долю, про никчемных бывших, про то, как она смертельно устала и не понимает, зачем вообще просыпается по утрам. Я терпеливо слушал. Иногда у меня уже слипались глаза, а она всё вещала и вещала, и я боялся сбросить вызов — вдруг человеку станет совсем невыносимо.
Однажды я не выдержал:
— Лен, мне завтра вставать к семи, я уже просто отключаюсь.
Она замолчала. Секунд пять в трубке висело молчание. А потом она выдала:
— Ну ладно. Просто мне больше абсолютно не с кем поговорить.
И меня мгновенно накрыло чувством вины. За то, что я, видите ли, хочу спать. В одиннадцать вечера. У себя дома. Как любой нормальный человек, которому завтра на работу.
После Нового года Наташка из бухгалтерии перехватила меня в курилке. Глубоко затянулась, как-то очень странно, с прищуром посмотрела на меня и спросила:
— Макс, а ты чего за Ленкой так бегаешь? Она всем рассказывает, что ты ее каждый день караулишь на парковке.
Я чуть сигаретой не поперхнулся. Стоял с сигаретой, хлопал глазами.
— В смысле караулю? Она же сама ко мне в машину заваливается, как к себе домой.
Наташка только плечами пожала.
— Ну, она так преподносит. Что ты прямо стоишь, ждешь ее и жутко обижаешься, если она вдруг собирается идти на маршрутку.
Вечером я сел за руль. Лена — привычным жестом на свое место, щелкнула ремнем и с ходу завела пластинку про Соню. Я резко ее перебил:
— Лен, ты Наташке говорила, что я тебя караулю?
Она повернулась. Глаза распахнуты, губы приоткрыты, на лице — идеальное, безупречно отрепетированное недоумение.
— Что? Нет, конечно! Я просто вскользь упомянула, что ты меня подвозишь. Наташка вечно всё перекручивает, ты же её знаешь, ей лишь бы сплетню раздуть.
И тут же, без малейшей паузы, без перехода, поинтересовалась, не знаю ли я толкового детского стоматолога, потому что у Сони кариес на двух зубах, а в бесплатной поликлинике запись на три недели вперед.
Переключила тему. Мгновенно. Как тумблер щелкнула.
Я поверил. Потому что отчаянно хотел поверить. Потому что признать, что тебя нагло и цинично используют, — значит расписаться в том, что ты полгода был слепым идиотом. Что ты тратил свой бензин, свое время, свои нервы и свой сон, а для нее это был просто бесплатный таксосервис с опцией психоаналитика. И всё это — по-хозяйски развалившись на моем переднем сиденье.
Где-то через месяц Лена попросила одолжить ей пять тысяч до зарплаты. Театрально потерла виски, всем своим видом изображая крайнюю степень отчаяния. Я перевел деньги. В день зарплаты она ничего не вернула.
Я написал максимально деликатно, со смайликом:
«Лен, там пятёрочка за тобой, помнишь? 😊»
Она ответила моментально:
«Ой, Макс, сейчас вообще по нулям, я Соне зимний комбинезон взяла за 6800, это же просто грабеж, детские вещи — на вес золота».
Я мысленно кивнул. Проглотил.
А через неделю увидел у нее в руках новый чехол для телефона с переливающимися блестками и новенькие беспроводные наушники. Не китайскую подделку, а хорошие, фирменные. Я промолчал. Ни слова не сказал. Потому что — ну мало ли, может, подарил кто-то? Может, мама из Тулы денег подкинула? Может, я просто мелочный, завистливый жлоб, который лезет в чужой кошелек? Я мелочный? Или пять тысяч — это, черт возьми, пять тысяч, которые я заработал своим трудом?
Дальше ситуация стала совсем невыносимой. Лена начала внаглую опаздывать. Сначала слезно умоляла в мессенджере:
«Макс, выручай, подожди меня, пожалуйста, я бегу!»
Я верил, как идиот, и сидел на парковке по десять, пятнадцать, двадцать минут. Двигатель работает, печка молотит, бензин сгорает. Один раз я прождал двадцать две минуты — специально засек по электронным часам на приборной панели.
Написал в мессенджер:
«Ты идешь вообще?»
Ответ прилетел сразу:
«Щас, две минутки, бегу!»
Пришла через девять. Уселась, хлопнула дверью, даже не повернув в мою сторону головы. Сразу, с порога:
— Представляешь, Инна Павловна опять докопалась до отчета...
И привычно вывалила на меня очередную порцию нытья. Ни «извини», ни «спасибо, что подождал». Ей было абсолютно плевать, как прошел мой день. Я был просто удобной жилеткой с рулем.
Развязка наступила в тот самый вечер с контейнером. Я догнал ее на крыльце, протянул пакет, а она вдруг выдала на публику:
— Ты чего ко мне липнешь?
И демонстративно свалила. Я стоял на парковке и вообще не понимал, что это сейчас было. Пазл сложился только на следующий день, когда Оксана из отдела кадров отвела меня в сторону.
Мы с Оксаной работаем вместе пятнадцать лет, она серьезная женщина, не из тех, кто собирает сплетни от нечего делать. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала:
— Максим, я должна тебе это сказать. Потому что это уже обсуждает весь второй этаж.
Оказалось, Лена рассказывает людям, что я к ней «пристаю». Что я «навязываю ей свое общество». Что ей «жутко неудобно отказывать, потому что я неадекватный, обидчивый и могу закатить скандал». Что она «исключительно из жалости и вежливости терпит мои подкаты». И все эти слова она произносит ровно тем же ртом, которым час назад в моей машине жаловалась на тяжелую судьбу и просила подождать, пока она сбегает в аптеку.
Весь второй этаж. Двадцать три взрослых человека. Обсуждают, как я, Максим, разведенный мужик тридцати восьми лет, бегаю собачкой за новенькой сотрудницей и навязываюсь ей, потому что мне больше некуда себя деть. Потому что я тотально одинок. Потому что я жалкий.
Я уехал за двадцать минут до конца рабочего дня. Она звонила мне раз пять подряд, потом пошли голосовые сообщения. Я не ответил ни на одно.
В тот вечер я пришел домой, налил воду в чайник, нажал кнопку. Он зашумел, закипел, громко щелкнул и постепенно остыл. Я так и остался сидеть за кухонным столом, глядя в одну точку. Так и не налил себе чаю.
На следующий день я вышел с работы чуть раньше и сразу сел в машину. В боковое зеркало я наблюдал, как она уверенно шагает по парковке. Рюкзак на плече, куртка нараспашку, телефон в руке, походка легкая, летящая — абсолютно довольный жизнью человек, у которого всё схвачено.
Она дернула за ручку пассажирской двери. Заперто.
Недовольно постучала пальцами по стеклу. Я опустил окно. Ровно на три сантиметра.
— Макс, открой давай, холодно же стоять.
— Лен, ты сама всем рассказываешь, что я тебе навязываюсь. Не хочу тебя больше мучить своим присутствием. Маршрутка придет через двенадцать минут.
Она засмеялась. Коротко, сухо, неестественно, как будто поперхнулась.
— Ты чего придумываешь? Кто тебе такого бреда наговорил?
— Это уже неважно. Иди на остановку. Двенадцать минут, не замерзнешь, доедешь.
— Макс. Ты сейчас серьезно? Из-за какой-то глупой сплетни будешь так себя вести?
Я молча поднял стекло. Включил передачу. Плавно выехал со стоянки. В зеркале заднего вида отражалась ее фигура — она так и осталась стоять с открытым ртом и телефоном в руке, провожая взглядом мою машину, пока я не свернул за угол.
Дома я первым делом стянул чехол с переднего сиденья. От ткани густо разило ее духами — чем-то приторно-сладким, удушливо-ванильным. За эти полгода чужой запах намертво въелся в волокна. Я с остервенением запихнул чехол в стиральную машину, выставил температуру на шестьдесят градусов и сыпанул в лоток двойную порцию порошка.
Утром в телефоне висело сообщение: «Макс, это смешно. Давай поговорим».
Я прочитал. И ничего не ответил.
Через три дня она подкараулила меня в узком коридоре и цепко схватила за локоть:
— Ты ведёшь себя по-детски, это смешно.
Я молча вырвал руку и прошел мимо, даже не сбавив шаг.
Еще через неделю Оксана принесла новости: Лена активно продвигает в массы новую версию событий. Теперь я просто «странный и неадекватный». Я «обиделся непонятно на что на ровном месте». Я «полгода сам лип и навязывался, а теперь строю из себя оскорбленную невинность». Схема виртуозно перевернулась с ног на голову. Я оказался виноват в том, что бесплатно возил ее каждый день. И я же оказался виноват в том, что перестал это делать. Существовал ровно один вариант, в котором я не был бы виноватым, — но Лена его почему-то не озвучила.
Свои пять тысяч я так и не увидел. Зато у меня остался её пластиковый контейнер. Получается, я купил б/у контейнер для еды за пять косарей. Выгодная сделка, ничего не скажешь.
Прошло время. Вчера ехал с работы, притормозил на светофоре у остановки. Лена стояла там, кутаясь в куртку от ветра. Увидела мою машину, скривилась, всем видом показывая презрение. Я сбросил скорость, встретился с ней глазами и просто приложил к стеклу раскрытую ладонь. Пять пальцев. Пять тысяч. Лицо у нее стало такое, будто она лимон целиком сожрала. А я спокойно поехал домой. На соседнем сиденье лежал свежевыстиранный чехол, и в салоне пахло только морозной свежестью.