— Елена Петровна, вы же взрослая женщина, должны понимать, что молекулы гиалуроновой кислоты в этой банке уже начали распадаться от старости. Я просто помогаю вам утилизировать продукт, пока он не превратился в яд, — Катя произнесла это с такой святой уверенностью, будто только что спасла человечество от экологической катастрофы.
Она вальяжно раскинулась в кресле, которое когда-то принадлежало покойному Андрею Сергеевичу, и демонстративно рассматривала свои безупречно гладкие голени. Личные границы в этой квартире всегда напоминали дырявый забор, через который в любой момент мог пролезть наглый соседский кот, решивший, что ваша подушка — это его новый туалет.
— То есть ты хочешь сказать, Катенька, что мазать мои ноги моим же кремом за пятнадцать тысяч — это акт милосердия? — Елена Петровна старалась говорить ровно, хотя внутри у неё всё вибрировало от нахлынувшего возмущения.
Невестка лишь пожала плечами, не отрываясь от экрана телефона, где она увлеченно лайкала фотографии каких-то тропических пляжей. Она считала себя вершиной эволюции и прагматизма, а свекровь — досадным пережитком прошлого, который зачем-то копит дорогие баночки.
Никита Андреевич в это время увлеченно копался в коридоре с велосипедным колесом, делая вид, что звон спиц — это единственный звук, заслуживающий его внимания. Он давно освоил искусство невидимости в моменты семейных бурь, превращаясь в элемент декора сразу после слов «нам надо поговорить».
— Мам, ну Катя права, у всего есть срок годности, — буркнул сын из коридора, не поднимая головы. Елена Петровна поняла, что в этой битве она осталась один на один с танковой дивизией наглости, вооруженной демагогией и короткими шортами.
Вечером Елена Петровна заперлась в своей комнате, глядя на золотистую баночку, в которой осталось всего два жалких мазка её «эликсира молодости». Она купила его себе на юбилей, долго выбирала, копила баллы, а теперь видела на дне лишь следы чужой беспардонности.
В её голове созрел план, который потребовал быстрой вылазки в круглосуточный магазин косметики на углу. Она выбрала самый агрессивный крем для удаления волос, обещавший эффект «абсолютной гладкости за три минуты» даже для шерсти мамонта.
Дома, стараясь не шуметь, она смешала едкую субстанцию с остатками своего дорогого средства, добавив пару капель масла мяты для маскировки характерного химического запаха. Месть — это блюдо, которое подают холодным, с легким ароматом ментола и абсолютной юридической безнаказанностью.
Утро началось с привычного шума воды в ванной, который всегда означал, что Катя заняла территорию на ближайший час. Елена Петровна сидела на кухне, медленно помешивая ложечкой крепкий черный чай и глядя в окно на просыпающийся город.
Она знала, что Катя сейчас достанет золотистую баночку, которую свекровь «забыла» на самом видном месте, и начнет свой ритуал экспроприации. Внутри Елены Петровны что-то окончательно успокоилось, сменившись ледяным предвкушением торжества справедливости.
— Мам, ты не видела мой синий галстук? — Никита заглянул на кухню, застегивая на ходу рубашку и выглядя как типичный жертва офисного режима.
— Ищи там, где у тебя лежит ответственность за семейный покой, сынок, — спокойно ответила Елена Петровна, даже не повернув головы.
Никита озадаченно замер, но в этот момент из ванной донесся первый подозрительный звук. Это было не пение под душем и не звон упавшего флакона, а странный, нарастающий гул, похожий на приближение шторма.
И вот, свершилось то, к чему всё шло последние недели совместного проживания двух хозяек на одной территории. Сноха тайно мазала мой дорогой крем на свои ноги, я добавила туда мазь для депиляции и утром она завыла на всю ванную.
Звук был такой силы, что даже соседский пес за стеной решил на всякий случай спрятаться под диван. Елена Петровна спокойно отставила чашку и направилась к эпицентру звукового взрыва.
— Катенька, что случилось? — спросила она, постучав в дверь ванной костяшками пальцев. — У тебя такой голос, будто ты увидела цены на коммуналку.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Катя, обмотанная полотенцем, с лицом цвета спелого помидора и глазами, полными праведного ужаса. Она судорожно указывала на свои ноги, которые местами стали напоминать колено младенца, а местами — поле после стихийного бедствия.
— Мои ноги! — визжала Катя, пытаясь одновременно чесаться и смывать остатки крема. — Что с вашим кремом? Он меня ест!
Елена Петровна заглянула в ванную, где на полочке стояла та самая золотистая баночка, теперь уже открытая и подозрительно пустая. Она подняла её и с притворным ужасом посмотрела на этикетку.
— О боже, Катя! Ты что, использовала мой ночной крем для ног? — Елена Петровна всплеснула руками так натурально, что сама почти себе поверила.
— Да какая разница! — Катя металась по коврику, как уж на сковородке. — Почему он так жжет? Почему волосы отваливаются вместе с надеждой на нормальное лето?
Елена Петровна поднесла баночку к самому носу невестки, которая в ужасе отшатнулась, едва не завалившись в саму ванну. В этот момент маски были сброшены окончательно, обнажив истинную суть их семейной идиллии.
— Видишь ли, Катенька, я вчера заметила, что крем портится, и решила провести эксперимент, — ледяным тоном произнесла Елена Петровна. — Добавила туда кое-какие компоненты для усиления эффекта, но исключительно для лица.
Катя замерла, её нижняя челюсть медленно поползла вниз, а в глазах начало зарождаться осознание масштабов катастрофы. Она поняла, что её поймали за руку, а точнее — за голени, самым бесцеремонным образом.
— Так вы... вы знали? — прошептала она, прикрывая облезшие участки кожи полотенцем.
— Я знала, что ты берешь мои вещи без спроса, дорогая, — Елена Петровна улыбнулась самой доброй из своих улыбок. — Но я не знала, что ты настолько экономна, что мажешь лицо кремом для ног, или наоборот.
Катя попыталась что-то возразить, но аргументы закончились так же быстро, как и её былая уверенность в собственной безнаказанности. Она выглядела жалко, и Елене Петровне на секунду даже стало её почти не жаль.
— Теперь тебе придется носить брюки пару недель, пока всё не восстановится, — заметила свекровь, выходя из ванной. — И, пожалуйста, купи мне новую баночку крема, раз уж эту ты так радикально продегустировала.
Весь оставшийся день Катя провела в своей комнате, периодически издавая тихие всхлипы, когда действие мазей не помогало от зуда. Никита вернулся вечером и, увидев жену в джинсах при тридцатиградусной жаре, благоразумно не стал задавать лишних вопросов.
Чужие вещи обладают странным свойством — они кусаются, если их трогать грязными намерениями. Елена Петровна сидела в кресле и читала книгу, чувствуя, как в квартире впервые за долгое время становится по-настоящему просторно.
Через неделю на кухонном столе появилась новая баночка точно такого же крема, завернутая в красивую бумагу с маленькой запиской «Извините». Елена Петровна хмыкнула и поставила её в холодильник — на всякий случай.
Катя стала удивительно вежливой и начала спрашивать разрешения даже на то, чтобы взять общую соль. Семейные отношения вдруг вышли на новый уровень, где уважение к чужой собственности стало главным правилом выживания.
— Мам, вы сегодня какая-то особенно сияющая, — заметил Никита, доедая яичницу в субботу утром.
— Это всё новый режим ухода за собой, сынок, — ответила Елена Петровна, мельком взглянув на Катю, которая при слове «уход» вздрогнула.
Иногда, чтобы навести порядок в доме, нужно устроить маленькую локальную катастрофу в отдельно взятой ванной. Елена Петровна знала, что этот урок запомнится надолго, гораздо дольше, чем любая лекция о морали.
Она больше не проверяла уровень крема в своих баночках, потому что знала — Катя теперь обходит её косметичку по такой широкой дуге, будто там хранится обогащенный уран. В доме воцарился порядок, построенный на честности и небольшом количестве депилятора.
А ноги у Кати всё-таки зажили, хотя она еще долго с подозрением косилась на любые косметические средства золотистого цвета. Елена Петровна же поняла одну важную вещь: быть доброй — хорошо, но быть готовой к обороне — гораздо эффективнее.