— Ты мне еще в глаза посмотри, Олег, и скажи, что это был чернозем, — Елена бросила ключи на тумбочку с таким звоном, что застоявшийся воздух в прихожей, казалось, вздрогнул.
Олег, только что изображавший глубокий сон на диване, подпрыгнул, потирая заспанную физиономию. Его майка, украшенная благородным пятном от соевого соуса, задралась, обнажая бледный живот.
— Лена, ну какой чернозем, ты о чем? — он попытался придать голосу интонации смертельно усталого героя. — Я у матери всю ночь как проклятый на крыше качался, тазы подставлял, шифером дыры латал. Спина теперь — как монолит, не разгибается.
Елена молча указала в окно, где под светом фонаря сияла их белая «Лада». На капоте красовались жирные, подсохшие мазки ярко-рыжей глины, похожие на боевой окрас индейца, решившего сдаться без боя.
— На даче твоей мамы почва — сплошной песок и торф, — ровным голосом произнесла она. — А такая охра водится только в южном микрорайоне, где стройка века заглохла. Ты там тазы подставлял или всё-таки что-то другое?
Олег мгновенно сменил тактику, переходя от амплуа мученика к фазе праведного возмущения. Он вскочил, нависая над ней, и начал активно размахивать руками, словно пытался разогнать туман собственного вранья.
— Ты что, в следователя со мной играть вздумала? Мать там в бреду, крыша течет, Егор в депрессии, а ты колеса разглядываешь! Вместо того чтобы мужа накормить, она мне за геологию предъявляет!
Он промаршировал на кухню, на ходу выуживая из холодильника банку шпрот, купленную по акции «два по цене одного» с огромным желтым ценником. Сел за стол, вскрыл жесть с таким скрежетом, будто вскрывал сейф с государственными тайнами.
Дальнейшее зрелище всегда вызывало у Елены желание вызвать экзорциста или хотя бы санитарную инспекцию. Олег подцеплял пальцами маслянистые тушки, отправлял их в рот и начинал ритмично, с чавкающим звуком обсасывать рыбьи хвосты.
Закончив с очередной рыбиной, он брезгливо бросал обглоданный, блестящий от масла хвостик прямо на чистую светлую скатерть. На ткани уже расплывалось целое созвездие жирных серых пятен, которые, казалось, насмехались над многочасовой уборкой Елены.
В этот момент ожил его телефон, лежащий тут же, в луже шпротного масла. На экране высветилось «Мамуля», и Олег, не вытирая рук, ткнул в кнопку громкой связи.
— Олеженька! — завыла Галина Петровна так натурально, что в соседней комнате мог бы начаться траур. — Ты как там, сынок? Леночке скажи, что я держусь, хоть и давление сто восемьдесят. Крыша-то не упала на меня только благодаря твоим золотым рукам.
Она сделала паузу, во время которой было слышно, как на том конце провода кто-то активно хрустит чем-то вкусным.
— Только вот шифер нынче дорог, — продолжила свекровь жалобным тоном. — Пусть Лена завтра с карточки своей переведет тысяч пятнадцать, а то нам с Егоркой даже на лекарства не хватит. Мы же семья, а у нее премия была в отделе кулинарии, я точно знаю.
Елена, не проронив ни слова, развернулась и ушла в спальню. Она открыла ноутбук, чувствуя, как внутри устанавливается странный, почти лабораторный покой.
Она извлекла карту из видеорегистратора, который накануне «случайно» оставила включенным на запись в режиме парковки. Файлы загрузились с ленивым подмигиванием индикатора, и на экране развернулось кино, достойное премии за лучший сценарий в жанре криминальной комедии.
На записи не было ни дачи, ни текущей крыши, ни страдающей свекрови. Камера зафиксировала двор старой пятиэтажки в том самом южном микрорайоне. Время — три часа ночи.
В свете фар было отчетливо видно, как Олег и его брат Егор, пыхтя от усердия, выносят из подъезда её вещи. Вот проплыл плазменный телевизор, за ним — микроволновка и даже ручной отпариватель, который Елена берегла как зеницу ока.
Это была квартира её бабушки, которую они с Олегом якобы готовили к «капитальному ремонту». На деле же квартира превратилась в бесплатную гостиницу для Егора и склад для последующей распродажи имущества через ломбарды.
Елена смотрела, как муж бережно укладывает в багажник её любимый торшер, словно это была величайшая реликвия. В этот момент она поняла, что глина на капоте — это не просто грязь, это печать, поставленная на их браке.
Она закрыла ноутбук и вернулась на кухню. Олег как раз заканчивал экзекуцию над последним рыбьим хвостом.
— Квартира на сигнализации, — произнесла она, и голос её прозвучал так звонко, что Олег вздрогнул, едва не проглотив плавник.
Он замер, уставившись на неё масляными глазами.
— Какая... сигнализация? Ты чего несешь, мать?
— Я установила её месяц назад, Олег. Тайком. И документы на право собственности вчера переоформила на своего отца, так что твои планы на «наследство Егорки» накрылись медным тазом. Который, кстати, сейчас как раз пригодится твоему брату — по адресу бабушкиной квартиры сейчас едет наряд полиции.
Олег попытался встать, но его ноги, кажется, внезапно превратились в тот самый холодец, который Елена продавала на развес.
— Да я... мы просто перевезти хотели... чтобы не украли! — заверещал он.
— Вон, — Елена бросила ему под ноги пакет с его вещами, собранный еще утром, когда предчувствие впервые кольнуло под ребрами. — И банку свою забери. Будешь у мамули шифер из хвостов складывать. У тебя есть тридцать секунд, пока я не вспомнила, что у меня в кармане газовый баллончик.
Когда за мужем захлопнулась дверь, Елена не почувствовала ни боли, ни желания рыдать. В квартире стало чисто на каком-то молекулярном уровне, хотя запах шпрот еще висел в воздухе.
Она достала из шкафа тяжелую бутыль с едким средством, на которой красовалась череп и кости — лучший символ её нынешнего настроения. Щедрой рукой она плеснула хлорку на стол, прямо на жирные следы.
Резкий, удушливый запах химии ударил в нос, выжигая остатки чужого присутствия. Она терла скатерть с такой яростью, будто пыталась добраться до самой сути древесины под ней.
Шорх-шорх. Шорх-шорх. Этот ритмичный звук стал для неё лучшей мелодией. Она оттирала жир, оттирала вранье, оттирала пять лет жизни, потраченных на обслуживание этой липкой семейки.
Закончив с кухней, Елена принялась за прихожую. Она срывала старые квитанции с полки, когда заметила, что за обоями у плинтуса что-то торчит.
Это была старая сберкнижка Олега, спрятанная в узкую щель. Внутри лежала фотография десятилетней давности, на которой молодая Галина Петровна обнимала маленькую девочку.
Девочка на снимке была точной копией Елены в возрасте шести лет. Та же форма ушей, тот же надлом бровей. Но самое страшное было написано на обороте выцветшими чернилами.
«Галя, проект «Елена» запущен. Девчонка верит, что наша встреча в парке была случайной. Держи её на коротком поводке, пока Егор не вступит в права по поддельной метрике на вторую дочь. Она не должна узнать, что её сестра не сгорела в том доме, иначе нам придется делить наследство её настоящего деда по справедливости».
Елена опустилась на пол, сжимая в руках пожелтевшую бумагу. Воздух, пропитанный хлоркой, стал невыносимо тяжелым, словно бетонная плита, опустившаяся на грудь.
Она думала, что просто выгнала мужа-неудачника, который воровал у неё бытовую технику ради долгов брата. Она полагала, что это обычная бытовая драма о предательстве и жадности.
Но реальность оказалась куда масштабнее и страшнее. Весь её брак, каждая «случайная» нежность мужа и каждое притворное недомогание свекрови были частью отлаженного механизма по изъятию её собственной жизни.
Елена посмотрела на телефон, где светилось пропущенное сообщение от отца. Теперь она не была уверена, что человек, которого она тридцать лет называла папой, не является главным архитектором этого проекта.
Мир, который она так тщательно отмывала хлоркой, оказался прогнившим до самого фундамента.