Я родился в 1923 году в подмосковном городе Серпухов. Детство и юношество прошло как у всех советских ребят: школа, кружки, дворовые игры и как без этого – безобидные, как нам тогда казалось, шалости. Уже лет с пятнадцати я стал задумываться кем мне стать в жизни, куда пойти учится после окончания школы. Гуманитарные науки мне не подходили, не хватало усидчивости, а вот что-то такое, чтобы всегда быть в движении – это моё. Однажды мы с ребятами сидели во дворе и разговаривали о том, какие войска нашей Красной армии самые важные и нужные. Это было время лётчиков, моряков, поэтому эти рода войск ставились в нашем списке на первое место. И вот тут Павел, мой товарищ и одноклассник, сказал фразу, которая повлияла на всю мою дальнейшую жизнь: «Интересно, а из пушки можно в солнце попасть?». Его обсмеяли, а я задумался. Нет, до солнца мне дела не было, интересовал вопрос: «Каково это быть артиллеристом?». Думал я больше недели, решил после школы поступать в артиллерийское училище. Ребятам о своём решении я не сказал, опасаясь насмешек.
И вот этот день настал. Позади школа, впереди вся жизнь. К удивлению, родители отнеслись к моему решению спокойно. Начались сборы в дорогу. Предварительно я посетил военкомат и узнал, что в Москве есть артиллерийское училище, это меня обрадовало, далеко ехать не хотелось. В июле сорокового года я прибыл в 1-е Московское артиллерийское училище имени Л. Б. Красина.
Неприятности начались в первый же день. Приёмная комиссия мне отказала, ссылаясь на то, что мне ещё не исполнилось восемнадцать лет. Я говорил: «День рождение в декабре, разве так важны несколько месяцев?!», но меня не слушали, посоветовали приезжать в следующем году. Расстроенный я вышел из кабинета. Возвращаться, несолоно хлебавши, домой я не хотел, поэтому, как говорят лётчики, сделал второй заход. Со мной разговаривали вежливо, но коротко – «нет». Мою настойчивость заметил капитан из комиссии, он подошёл ко мне в коридоре.
- Очень хочешь быть артиллеристом? – спросил он.
- Очень! – оживился я.
- Приходи завтра. Приедет начальник училища, я тебя к нему свожу.
Окрылённый обещанием незнакомого капитана мне посодействовать, я добрался до наших родственников живущих в Москве, нужно было где-то переночевать.
Утром, когда в главном корпусе училища ещё даже двери не открыли, я уже был на месте. По тротуару шёл тот самый капитан, мне показалось, что увидев меня, он удивился.
- Я думал не придёшь, - сказал он.
- Я всё решил!
- Хорошо, пошли.
Мы зашли в фойе, капитан указал мне на стулья, стоящие вдоль стены.
- Жди здесь.
- Долго?
- Сколько нужно.
Прошло три часа, я замучил дежурившего на входе сержанта, спрашивая у него время. В голове крутились мысли: «Про меня забыли!», «Капитану отказали, и он не может мне об этом сказать!», чего только я себе не надумал. Но вот по лестнице спустился капитан, он показал дежурному сержанту какую-то бумажку и поманил меня рукой. Пока поднимались на третий этаж, капитан сыпал советами:
- Начальник училища по званию полковник. К его столу подходи строевым шагом, он это любит. Форму доклада знаешь?
- Так точно! – ответил я по-военному.
- Вижу, что знаешь. Держись уверено, на его вопросы отвечай коротко. Пришли.
Мы стояли возле двухстворчатой двери, которая начиналась от пола и возвышалась до самого потолка. Вошли в приёмную, капитан попросил майора доложить начальнику училища о нашем приходе. Через минуту я вошёл в просторный кабинет, у дальней стены которого стоял огромный стол, а за ним сидел полковник. Как научил капитан, я строевым шагом подошёл ближе и доложил о себе и своём желании учиться в училище. В своём докладе упомянул причину отказа приёмной комиссией.
- Образование? – спросил полковник.
- Десять классов. Вот документы.
- Это не мне.
Полковник поднял трубку телефона, что-то тихо в неё сказал, после взглядом показал мне на дверь. Я вышел из кабинета на ватных ногах. В приёмной майор внимательно на меня посмотрел, я стоял возле двери, не зная, что делать дальше.
- Да ты садись, - показал он мне на стул, где лежал мой рюкзак.
- Спасибо.
- Поступать хочешь?
- Очень.
- Трудно будет! Это не школа.
- Я выдержу.
Из кабинета вышел капитан, я вскочил со стула, будто кто снизу воткнул мне в зад шило.
- Иди в приёмную комиссию, - сказал капитан.
- А не…
- Нет.
С трудом, но я разобрался в сложных коридорах, нашёл кабинет комиссии. Там меня "съели" глазами, видимо то, что произошло со мной, случается нечасто. Оставив там свои документы, я уехал домой. Старший приёмной комиссии сказал, что пятнадцатого августа я должен быть в училище.
Пятнадцатого августа, как и было сказано, я прибыл в училище. Прошёл медкомиссию, которая признала меня годным к военной службе. О том, как шло распределение по ротам будущих курсантов, рассказывать не буду, ничего интересного. Старшина привёл мою роту в казарму на третьем этаже кирпичного здания.
- Вот, хлопцы, теперь это ваш дом, - сказал он, с любовью осмотрев аккуратно заправленные кровати.
- А столовая где? – спросил кто-то из нашей толпы, по-другому нас было не назвать.
- А столовая в тринадцать ноль, ноль, - ответил старшина, было видно, что вопрос ему не понравился.
Я решил без надобности рот не открывать, надо – объяснят, скажут, не надо – стой и молчи. Старшина расставил нас возле кроватей, рассказал, что можно хранить в тумбочках, а чего нельзя, объяснил порядок проживания, правила поведения в училище. Много пугал, говорил, что когда мы примем присягу, отношение к нам будет совершенно другое, а пока хоть на голове стойте. После обеда нашу роту отправили на задворки училища, наводить порядок. Выдали грабли, лопаты, мётлы, работа закипела. К всеобщему удивлению, нами никто не командовал, мы были предоставлены сами себе. Позже я узнал, что это было сделано намерено, мол, не нравиться – беги, потом поздно будет. В ходе работ мы стали знакомиться. Моего соседа по койкам звали Фёдором, он был родом из Рязани, так же как и я окончил десять классов, хотел быть лётчиком, но не прошёл медицинскую комиссию. В конце августа я заметил, что в первом взводе не хватает двоих. Они были не то что бы братья, но какие-то близкие родственники. Всегда недовольные: еда не вкусная и её мало, кровать скрепит, подушка маленькая и вообще, они сюда не полы мыть и плац мести приехали!
Тридцатого августа мы приняли присягу, а второго сентября состоялось торжественное построение, на котором до нас довели, что мы теперь курсанты прославленного военного училища. А дальше? А дальше началась учёба со всеми вытекающими. Да, забыл сказать. Командиром моей роты был капитан Кислицын, тот самый, который поспособствовал моему зачислению в училище. К ротному тут же приклеилось прозвище Кислый, но я его так не называл, я был ему очень благодарен.
В моём, в том ещё детском представлении, артиллерист это военный, который стреляет из пушки. Какой же я был наивный! После месяца учёбы, я поймал себя на мысли, что зря я во всё это ввязался, но обратной дороги не было, к тому же позже мне начало нравиться.
Занятия проходили в классах, прямо как в школе, мы всё сказанное преподавателями конспектировали, в конце дня сдавали свои толстые тетради в спецчасть, а на следующий день получали. Дисциплина в училище была что надо. За любой проступок следовало наказание и хорошо, когда оно ограничивалось внеочередным нарядом, но были случаи, что курсанта садили в карцер на хлеб и воду. После второго такого происшествия следовало отчисление. Строго было!
Новый год я встречал дома и не потому что жил недалеко, а в качестве поощрения за хорошую учёбу. Третьего января я прибыл в училище с гостинцами для сослуживцев, мы накрыли в казарме стол, пили чай с пирожками, ели домашнюю колбасу, сало, которое привезли из дома другие курсанты, смеялись, радовались жизни.
После новогодних выходных, в роту вернулись не все. В моём взводе не хватало Матвея Орехова, во втором взводе пропали двое, в третьем аж пять человек. Говорят, за ними кто-то ездил, но в роте кроме Орехова я больше никого не увидел. У Матвея на пожаре погибли родители и младшая сестра, какая тут учёба. Руководство училища вошло в его положение, положили курсанта на неделю в лазарет, после он продолжил обучение.
С Фёдором мы очень сдружились, когда было свободное от занятий время, разговаривали о всяких жизненных делах, а какие они были у восемнадцатилетних? Фёдору с трудом давались математические расчёты для наведения орудия на цель, а кто ему поможет, если не я. Хороший был человек, добрый. Погиб в сорок третьем, прикрывал огнём своей пушки переправу наших войск.
Первое мая 1941 года, я иду в колонне на праздничной демонстрации в своём родном городе, конечно же в военной форме. Девушки застенчиво опускают глаза, но взгляда не отводят.
- Гляди, отец, а сын-то наш совсем уже жених! – пошутила мама, разве что-то утаишь от женщины.
- Пусть сначала выучится, потом женихаться будет! – строго сказал отец, но одобрительно похлопал меня по плечу.
Я тогда не знал, что это моя последняя встреча с родителями, что расставание затянется на несколько лет. С двадцатого мая увольнительные были запрещены, училище перешло на казарменное положение. Никому, ничего объяснять нужды не было, как люди военные, мы понимали, что это не просто так, но говорить об этом вслух никто не решался.
На утреннем построении начальник училища объявил о начале войны с Германией. Через два месяца на фронт ушли наши преподаватели, остались те, кто в силу своего возраста или здоровья на фронт не годились. Ушёл и капитан Кислицин. Провожали его всей ротой, построившись возле казармы без чьего-либо приказа. Мы, курсанты, тоже рвались воевать, но огласили приказ начальника училища, в котором ясно говорилось, что все находящиеся на обучении курсанты на фронт не идут. Пока.
Занятия продолжались, но я заметил, что если раньше на один параграф из учебника мы тратили день, то теперь за тот же день мы изучали по два, а то и три параграфа. Больше времени стало уделяться полевым выходам. Мы вручную таскали за собой сорокапятки с места на место, маскировались, «отстрелявшись» меняли позицию. Если согласно плана нашего обучения про миномёты и разговора не было, то стали изучать и их. Дважды выезжали на стрельбы из 50-мм и 82-мм миномётов.
В октябре 1941 года Москва была переведена на осадное положение, враг рвался к столице не считаясь с потерями. Нас курсантов стали привлекать к патрулированию улиц города, выдавали винтовки со штыком, патроны. Нами командовал сотрудник милиции, хорошо знающий район. Мы ходили по ночному пустынному городу (был введён комендантский час), следили, чтобы граждане соблюдали светомаскировку, проверяли у редких прохожих документы, всех кто был без специального пропуска, доставляли либо в отделение милиции, либо в военную комендатуру, смотря куда ближе было. Ребятам из второго взвода удалось задержать вражеского шпиона, он при обнаружении отстреливался, ранил курсанта Машнича, убил милиционера, но его всё же скрутили. Мы смотрели на Машнича как на героя, он ведь сразился с врагом, а мы штаны (галифе) в классах протираем!
В декабре стало совсем худо, я говорю не про уменьшенное в два раза продовольственное снабжение, а про всполохи огня на западе, которые мы наблюдали ночью с крыши казармы. Если бы нас там застали, никому бы не поздоровилось. Враг был совсем близко. Как бы там ни было, мы подшучивали друг над другом, спорили, кто обделается в первом же бою, кто, сколько танков подобьёт.
Однажды ночью мой взвод подняли по тревоге, мы построились возле оружейной комнаты, но старшина приказал выходить на улицу. Он привёл нас к складу вооружения, возле него стояли две полуторки. Мы ожидали увидеть в них что угодно, но только не пулемёты и ящики с патронами. До утра и до кровавых мозолей на пальцах, мы снаряжали пулемётные ленты.
- Товарищ старшина, а где наши пушки? – спросил курсант Тарин.
- Там, - старшина указал в сторону, где шли бои.
Под угрозой расстрела, нам было запрещено об этом кому-либо говорить.
Политрук училища буквально жил в ротах, каждый день он проводил занятия, поднимая в нас патриотический дух. Этого духа у нас было на двоих в каждом. Даже в Новогоднюю ночь, он прошёлся по казармам со своими пламенными речами. Его слушали равнодушно, просто потому, что он уже всем надоел.
Наши преподаватели буквально валились с ног от усталости. У подполковника Трушина, он вёл у нас тактику боя, случился инфаркт. Чтобы хоть как-то разгрузить престарелых учителей, полдня с нами занимались командиры рот. Так как капитан Кислицын воевал, его обязанности исполнял ротный старшина. Мы тогда о нём многое узнали. Выяснилось, что он был в самом первом выпуске училища ещё в далёком двадцатом году. Воевал в гражданскую, на Халхин-Голе, на озере Хасан и в финскую, где был серьёзно ранен, а так как без армии он себе жизнь не представлял, его назначили старшиной в училище.
В марте 1942 года в училище прибыла группа новых преподавателей. Это были командиры, которые были на фронте с первого дня войны, у одного не было ноги, у другого руки. Мы слушали их открыв рты, ведь они ВОЕВАЛИ, имели боевой опыт, а не читали текст из учебника. Много чего полезного я узнал из их рассказов, много чего пригодилось мне позже, когда я сам оказался на фронте.
Выпуск из училища состоялся двадцать второго июня 1942 года. Думаю, что эта дата была выбрана не случайно. Мероприятие, которое должно было быть торжественным и радостным было, но вот радости на лицах молодых лейтенантов не было. Каждый понимал, что завтра или через неделю он окажется в бою, а там ведь убивают.
Я получил направление в запасной стрелковый полк. Через три дня на его базе стал формироваться артиллерийский противотанковый полк. Обычные бойцы убыли на фронт, а мы, артиллеристы остались. Каждый день подвозили боеприпасы, разные пушки, некоторые из них были из ремонта, на защитных щитах были металлические заплатки. Одна из них меня особенно поразила, я положил на неё свою ладонь, но она не закрывала всю заплатку. «А что будет с человеком, если такой осколок или снаряд попадёт в него?» - задумался я.
Видимо в полк привезли всё что было нужно, ночью мы вышли в сторону фронта. Я был назначен командиром батареи сорокапяток, в ней было семь орудий, это немного больше чем положено по штату, но больше не меньше. Бойцы из расчётов смотрели на меня с недоверием, наверняка узнали, что я только из училища и ещё не воевал. Я держался нарочито сурово, шёл с высоко поднятой головой.
Прибыли. Командир полка и начальник штаба ушли к командиру дивизии, мы расположились на отдых, на войне первый закон – есть время, спи.
Ожидание затягивалось, но вот бежит посыльный. Товарищ лейтенант, Вам приказано прибыть к командиру полка. Посыльный побежал дальше, а я пошёл туда, куда было приказано. Когда все собрались, командир полка начал инструктаж. Отдавая приказы, он водил по карте осиновым прутом, указывая, где та или иная батарея должна занять позицию.
- Капитан Кислицын.
- Я, - отозвался мой бывший ротный, выйдя из-за спины начальника штаба полка.
Я очень удивился, не ожидал его здесь увидеть.
- Вы занимаете позицию вот здесь, имейте ввиду, что в этой части поля установлены наши мины, возможно противник о них знает. Далее, Ваша задача огнём двух батарей и приданных Вам бронебойщиков как минимум заставить врага отступить, как максимум его уничтожить. Ясно?
- Так точно.
- Вам придаётся батарея лейтенанта Некрасова. Вы знакомы?
- Так точно, в училище он был у меня в роте.
- Вот и хорошо, поймёте друг друга. Исполняйте.
Когда командиры дивизионов и батарей ушли, начальник штаба повернулся к командиру полка.
- Ты зачем, Пётр Ильич, вчерашнего школьника на правый фланг поставил?
Начальник штаба и комполка были давно знакомы, наедине они обращались к друг другу на «Ты».
- Во-первых, он не вчерашний школьник, а выпускник артиллерийского училища, пусть и по ускоренной программе; во-вторых, им командует капитан Кислицын, а это опытный артиллерист; а в-третьих, я сам оканчивал это училище, там хорошо учат.
Я дождался капитана Кислицина, он задержался в штабе. Подойдя ко мне, ротный улыбнулся.
- Ну, что, лейтенант Некрасов, повоюем?
- Так точно.
Мы обнялись как старые добрые друзья, это получилось спонтанно как с его стороны, так и с моей. Ближайший к нам расчёт округлил от удивления глаза.
- Не забывай, что командир я, - сказав это, капитан стал серьёзным.
- Так точно! – я убрал улыбку с лица.
- Выдвигайся на позицию, осмотрись, я подойду позже, доложишь, - распорядился теперь уже мой командир дивизиона.
Я думаю, что тогда он специально отправил меня первого, хотел проверить, что я могу.
Прибыв в батарею, я приказал ездовым, мои пушки тащили лошади, следовать за мной. Моя позиция была правым флангом всей обороны на этом участке фронта. Когда добрались, я приказал разместить орудия в кустах на расстоянии не больше пяти метров друг от друга, укрытия не копать. Расчёты теперь не просто смотрели на меня с недоверием, в их взглядах показалось подозрение, однако приказ есть приказ, его выполнили. Ездовые увели лошадей, а я решил проверить, что находится левее меня. Можно было конечно кого-нибудь послать посмотреть, но я решил это сделать сам. Впоследствии это даже станет моей привычкой. Левее меня находились те же кусты, только обзор был лучше. «Это будет запасной позицией» - решил я.
Вернувшись на батарею, я увидел бронебойщиков, их командир, сержант Долгих доложил, что в его взводе четыре противотанковых ружья, боеприпасами обеспечены. Я показал ему место ниже моих пушек.
- Вам туда, без приказа не стрелять, вы резерв! Окопайтесь так, чтобы вас с десяти метров видно не было.
- Есть.
Сержант ушёл к своим, а я обернулся на шум за спиной. Лошади тащили три 76-мм пушки, впереди этой колонны шёл капитан Кислицин.
- Докладывай.
- Бронебойщиков я разместил ниже своих орудий, они последняя линия обороны. Свои орудия окапывать не стал, по причине того, что может понадобиться быстро сменить дислокацию, да и солнце нам в помощь, часа через два оно будет слепить противника. Левее есть хорошее место для запасной позиции, проверил лично.
- Молодец! А мне что делать? – спросил капитан.
Я, было дело, подумал, что спрашивая меня капитан шутит, но его лицо оставалось серьёзным.
- Разрешите?
- Говори.
- Моё предложение такое: вынудить противника выйти из лобовой атаки, заставить его повернуть, подставив мне свои борта. Ваши пушки будут очень кстати. Вы на дальней дистанции открываете огонь, противник свернёт, уходя из-под огня. А там мины, ну, и мы. Только действовать нужно слажено, думаю, что враг быстро разгадает наш план. При таком раскладе, я меняю позицию и теперь уже буду бить вражеские танки в левый борт. Пусть покрутятся, а тут ещё и Вы.
Я, закончив доклад, посмотрел на капитана, который всё время пока я говорил, не убирал бинокль от глаз.
- Ты где, лейтенант, воевал? – спросил меня Кислицин, без тени сарказма в голосе.
- Нигде, Вы же знаете.
- План у тебя хороший, будто ты его трое суток обдумывал. Далеко пойдёшь!
- Так, кто учил!
- Ну, ну! Только не зазнайся. Зазнайство первая ошибка командира!
Солнце было в зените, расчёты на своих местах, нервы напряжены. А вот и гости! На поле стали выезжать немецкие лёгкие танки, пройдя овраг, они вытянулись в боевой порядок, шли на нас цепью, огонь пока не открывали. Я насчитал шестнадцать штук. Километр до них, восемьсот метров, шестьсот, четыреста. Вдруг я почувствовал, что у меня стали трястись колени. Я присел возле ближайшего орудия, теперь бойцам мой страх не так видно. «Пора, капитан!» - подумал я. Кислицын будто услышал меня, за нашими спинами прозвучало три выстрела, которые практически слились в один. Потом второй залп. Земля от разрывов снарядов ещё не успела упасть на землю, как снова поднялась в воздух. Капитан чуть промахнулся, но и в этом был толк, один из танков, едущий крайним справа, остановился, его экипаж покинул машину, укрывшись в овраге. Как я и предполагал, немцы отвернули, подставив нам свои борта. «Огонь!» - крикнул я. «Бух, бух, бух!» - заговорили сорокапятки, капитан Кислицын поддержал огнём. Встали три танка, один попытался развернуться, но с его правой стороны, с катков съехала гусеница, моя крайняя пушка добила его. И снова я был прав! Немцы поняли, что они попались. Рискуя перевернуться на земляных буграх, танки стали маневрировать, чтобы вернуться на прежний курс, а на это нужно время. Я закричал: «Четвёртое, пятое, шестое орудие за мной! Остальным вести огонь по готовности». Подняв с земли ящик со снарядами, я побежал на запасную позицию, расчёты с пушками за мной. Вовремя успели. Развернув пушки, мы сходу открыли огонь. Задымили и остановились ещё два танка, оставшиеся на первой позиции пушки, без дела не простаивали. Их добычей стали ещё два танка. Я очень надеялся, что противник увидит свои потери и отступит, но тот шёл напролом. В бой вступили бронебойщики, я еле до них докричался. Встали три танка, это были подранки, лишённые возможности двигаться, уж не знаю, какая была на то причина, бинокль я потерял, они открыли огонь по первой позиции. После трёх перелётов, пристрелялись. Я подбежал к оставшимся там пушкам. «Орудия в лес!» - приказал я. Прогремел взрыв, это снаряд танка попал в щит одной из пушек, я потерял орудие и расчёт, остальные успели откатить пушки назад, в недоступную для противника зону. Бронебойщики добили свою «дичь», танки умолкли. Отступая, оставшиеся немецкие машины выехали на поле, они были как на ладони, но для меня далеко, только шкурку попорчу. Громыхнул залп пушек Кислицина, а потом его беглый огонь. Встали ещё два, последний танк капитан достал в корму. Управились!
Сворачивать свою батарею я не стал, кто его знает, что будет дальше. Дождавшись, когда в центральной части нашей обороны бой стихнет, я, подобрав оброненный мною бинокль, пошёл в сторону пушек Кислицина. Ещё не видя, что там произошло, я почувствовал нехорошее. У крайнего справа орудия взрывом оторвало колесо, возле пушки стояли бойцы, они были без пилоток на головах. Я подошёл ближе, увидел среди погибшего расчёта тело капитана Кислицина.
- Как это случилось? – спросил я.
- Один из перелётов нас нашёл. И вот, - ответил мне кто-то.
Через час на позицию пришёл начальник штаба, я доложил ему о бое, о гибели двух расчётов и капитана Кислицина. Начальник штаба посмотрел на то, что мы сделали с немцами. «Подайте в штаб рапорт. Укажите, кто и сколько подбил танков, фамилии погибших. Принимайте дивизион» - распорядился он.
Справка: «Артиллерийский дивизион — это основное огневое и тактическое подразделение в артиллерии и ракетных войсках (аналог батальона в пехоте), состоящее из нескольких батарей (обычно 2–4), управления и подразделений обеспечения».
Вечером хоронили погибших. Место для братской могилы выбрали хорошее, солнечное. После похорон в штабе полка было совещание, я на полном праве на нём присутствовал в качестве самого молодого командира дивизиона.
Наступление Красной армии продолжалось, мы гнали фашистов. Ощущение этого действовало на бойцов всех родов войск гораздо сильнее, чем политзанятия политруков.
Через полмесяца на должность командира дивизиона назначили капитана Евдокимова. Это была ещё та личность! Ходили слухи, что его мама нагуляла капитана от какого-то генерала. Тот его берёг, пока не началось наступление. Капитан Евдокимов очень удивился, что его подразделение будет воевать на переднем крае, он видимо такого не ожидал. После первого же боя, он напился так, что не узнал командира полка. Такое ему не простили, отправили в тыл, а что там дальше не знаю, я снова стал командиром дивизиона.
Привезли три ЗИС-З. Я слышал об этих пушках, но вот так близко никогда не видел. Я поделил дивизион на три подразделения. Первыми открывали огонь по танкам ЗИС-3, потом 76-мм пушки старого образца, а сливки нам – сорокапяткам. В конце 1942 года, когда инициатива на фронте перешла к Красной армии, данные пушки не рассматривались в качестве орудий прорыва. Мы прикрывали фланги, добивали подбитые нашими товарищами немецкие танки, подойдя к ним совсем близко, уничтожали пулемётные гнёзда.
Отдельно хочется сказать про фронтовой быт. Боец вшивЕл без помывки, заедали вещевые клопы. Прожарка обмундирования над костром помогала ненадолго. Каждое подразделение выходило из этой ситуации по-своему. Когда мой дивизион остановился возле неизвестной мне реки, бойцы предложили сделать баню. Вбили колья в землю, обтянули их брезентом с немецких грузовиков. Натаскали воды в три большие бочки, и поставили их на костры. Мыться к нам ходили все, кто был рядом. Одна беда, за водой к бочкам нужно было идти с голой задницей, а совсем рядом санвзвод. А там кто? Правильно – девушки. Но война мирила не только сословия, но и пол. В среду, как сейчас помню, мы организовали помывочный день для бойцов-девушек. Ох, как они визжали, радуясь тёплой воде и возможности помыться! Выставленный мною караул, не пропустил на нашу позицию даже начальника штаба полка, заставил обходить.
Но главное питание! Как-то разведчики, которым мы помогли своим огнём преодолеть опасное место, притащили в дивизион немецкую полевую кухню. Она была меньше по объёму бачка той, что была в Красной армии, но нам ведь много не надо. Выбрали повара, им стал заряжающий Абдуллаев. Продуктов-то особо в полку не было, консервы, крупа, но он и из этого он умудрялся такое приготовить, что на запах к нам приходили бойцы из других подразделений. Делились, а как по-другому! Дошло до смешного, хоть и не очень, но это только слухи. Как-то Абдуллаев сказал, что может приготовить плов даже с тушёнкой, но нужен рис. Разведчики негласный приказ поняли. Остановили на дороге немецкую машину, фрицы подняли руки вверх. Сдались без боя. Командир разведчиков спросил водителя: «Рис у вас есть?», немец кивнул головой. «Привезёшь три мешка, твои товарищи живы останутся!». Немецкий водитель привёз рис, ровно три мешка, вот только уже не товарищам его, ни ему самому это не помогло. Абдуллаев обещание сдержал, плов был отменный!
Март 1943 года наш полк разместился меж болотами, там была единственная дорога, по которой могла пройти вражеская техника. Комполка дал мне приказ занять оборону именно на этом месте. «Ни один, слышишь? Ни один танк не должен пройти!» - сказал он.
Весна, лёд на болоте таял. Утром мы три орудия установили в самом болоте, нашли бойцы устойчивую почву. По колено в воде, расчёты занесли туда ящики со снарядами, с ними для прикрытия остался взвод красноармейцев. Основные силы дивизиона стояли на дороге. Теперь танки у немцев были гораздо мощнее, и это не про их двигатели, это про броню. Я разместил на дороге три сорокапятки между двумя 76-мм. Место было узкое, но всем его хватило. Остальные пушки были чуть выше, за нашими спинами.
Врага мы увидели около четырёх часов вечера. Пушки ударили разом, подбили три вражеских танка, но остальные продолжили движение, объезжая подбитых товарищей. Один из танков завяз в болоте и остановился, но его отсутствие никак не повлияло на остальных. В том бою с нашей стороны бились все! Приданные нам бойцы, разили из автоматов и винтовок немецкую пехоту, которая стремилась вырваться вперёд, чтобы освободить дорогу для своих танков. В левые борта немецких танков ударили из болота три сорокапятки. Пробить толстую броню они не могли, а вот повредить катки или гусеницы – это их дело. Шесть вражеских танков остановились, трясина русских болот стала затягивать врага, топла вражина. Дорога была надёжно перекрыта теми, кто хотел по ней проехать первыми. Вот пустил пузыри из башни «Тигр», он был самым тяжёлым, потом в болоте стали тонуть и менее лёгкие танки. Немецкая пехота, видя, что и она может утонуть, стала отходить. Я отдал приказ каждой пушки на ведение огня по готовности. Атака была отбита.
Ночью немцы предприняли попытку вытащить свои танки из болота, они ведь были практически исправные. Оставленные на месте боя красноармейцы, справиться с эвакуационной группой немцев не могли. Много их было! Выкатили мы две сорокапятки на прямую наводку и стали бить по едва видимым из трясины немецким танкам, рычащим моторами тягачам. Без моего приказа, ездовой из второго взвода, повёл пару лошадей в болото.
- Ты что делаешь? – крикнул я ему.
- Пока вы тут, я туда. Пушки из болота вытащу.
И ведь вытащил! Все три! Одна из лошадей была ранена, сам ездовой, красноармеец Гулов, тоже.
Немецкие войска были отброшены от Москвы, но яростные контратаки продолжались. Противник жаждал реванша! Помню, как из полка забрали бойцов прикрытия, половину ездовых, оружейников, расчёты пушек чуть ли не вдвое убавились. «Они там нужны!» - показал в сторону немецких войск полковник. «А мы как же?» - спросил я его. «А у вас пушки!». Данный вопрос решился довольно-таки быстро. По армии вышел приказ, что ни одного бойца нельзя трогать из артиллерийских противотанковых подразделений. Даже после ранения, после госпиталя они возвращались, пусть и не в свою часть, но на лафет противотанковых орудий.
Обстановка на московском направлении менялась быстро, зачастую мы не знали где свои, а где противник. Так однажды я со своей батареей чуть не угодил в плен. Вовремя сориентировался и скомандовал отход, ввяжись мы в бой, нас бы окружили и уничтожили, силы были явно неравны.
Хочу рассказать об одной встрече. Получил приказ выдвинуться к железной дороге и занять там оборону, прикрывая левый фланг наступающих красноармейцев. По данным разведки железнодорожные пути были разрушены партизанами, а значит, никакой угрозы мы там не ждали. Пришли, окопались, а тут пыхтя паром и чёрным дымом подъезжает немецкий бронепоезд. Эту боевую единицу противника я видел первый раз в жизни. Про немецкие танки, их слабые места, я знал, а вот что делать с этой штуковиной – нет. Единственным моим решением было открыть по бронепоезду огонь из всех орудий, попытаться его повредить. Начался бой, поезд из пяти вагонов и паровоза, котёл которого был защищён бронированными листами, остановился, нам хорошо ответили. Через полчаса в небе показались немецкие самолёты, они атаковали батарею, пришлось спешно сниматься, отходить в безопасное место. Под шумок авианалёта бронепоезд уехал, не пустили мы его в свой тыл.
Весной сорок четвёртого, после ранения, я получил пять суток отпуска, моя тётка жила совсем недалеко, решил проведать родственницу. На попутке добрался до развилки дорог, дальше пешком. Только спустился в овраг, как вижу, что навстречу мне идёт большая группа людей, это были девочки и девушки. Всё бы ничего, но у них в руках были лопаты и шесты, к которым приделаны заточенные винтовочные шомпола. Со слов старшего этой группы, мужчины лет сорока, они шли на колхозное поле для его разминирования.
- Скоро пахать, сеять, а там всё в минах. Вы бы, товарищ капитан, помогли нам. У девчонок опыта в таком деле нет, - сказал старший.
- Я артиллерист, а не сапёр! – попытался отказаться я.
- Так и они кроме как корову доить нечего не умеют. Помогите!
Как отказать, пришлось остаться, к тётке я так и не добрался.
В конце июля 1944 года мы вышли к Висле. Под покровом темноты заняли позицию, противник наше передвижение не заметил. К началу переправы, мой дивизион был готов поддержать красноармейцев. Когда всё началось, огонь со стороны немцев был такой силы, что казалось, до вражеского берега даже щепка не доплывёт. Мы били из всего, что у нас было, берег был хорошо укреплён противником, и силы сорокапяток явно не хватало, выручили орудия 76-го калибра и полковые миномёты. После того, как на противоположном берегу был отбит плацдарм, переправились и мы, но с потерями, три плота были перевёрнуты разрывами снарядов, орудия ушли на дно.
Весна 1945 года в воздухе буквально пахло нашей Победой, тем тяжелее было терять боевых товарищей. К концу войны сменился практически весь личный состав дивизиона, я сам был трижды ранен, но костлявая к себе не забрала.
О Победе я узнал в городе Бреслау, ныне польский город Вроцлав, немцы превратили его в крепость. Затяжные городские бои выматывали обе стороны, но мы шли вперёд. Соракопятки показали себя в уличных боях настолько хорошо, что командование решило от них не отказываться. Да, мы не могли пробить толстые кирпичные стены домов и производственных помещений, мы брали манёвром, постоянно меняя позиции, пушка то лёгкая.
Демобилизовался я в апреле 1946 в звании майора, с полной грудью орденов и медалей. Дома встретили как героя, соседки, которые потеряли на войне своих мужей и детей, приходили на меня посмотреть. Мирная жизнь была тяжела, не хватало продуктов, одежды. Фронтовики ходили в военной форме, но без погон, их дети тоже, постарались жёны, перешили. Мне предложили работу в комитете городского устройства, но это было не по мне. Там руководили те, кто войну видел только в кадрах кинохроники, не сошёлся я с ними характером. До пятьдесят третьего работал в военкомате, в том же году познакомился с женщиной, с которой мы вскоре расписались. Она настаивала на переезде в сельскую местность, я согласился. Завели своё хозяйство, работали в сельской школе, я завхозом, она учителем русского языка.