В прихожей пахло чужим.
Я ещё не разулась, а уже поняла — что-то не так. Корвалол, варёная капуста и незнакомые духи. Из кухни выходит Нина Степановна в моём фартуке.
— Алёнька! Я картошку сварила.
Артём стоит у холодильника. Руки скрещены.
— Мам приехала. Поживёт пока.
Я сняла куртку. Медленно. Повесила.
— Сколько?
— Посмотрим.
Вот и весь разговор.
Я зашла в спальню. На моей тумбочке — стакан воды и чужие таблетки. В ванной — синий плюшевый халат, основательный, как будто здесь с рождения. На диване в гостиной — подушка в мелкий цветочек.
Она въехала. Пока я была на смене.
Я работаю в больнице, регистратура. Двенадцать часов на ногах, домой прихожу уже никакая. Артём знал мой график. Знал, что в будни меня нет с восьми утра до восьми вечера. Знал — и выбрал именно этот день.
Потом я спрашивала себя: он специально? Или просто так получилось? Так и не решила.
Нина Степановна три года прожила у старшего сына. Потом поссорилась с его женой. Артём никогда не говорил из-за чего. «Не сошлись характерами» — и всё. Я не давила, не расспрашивала. Думала — не моё дело.
Оказалось, моё.
За ужином она говорила не замолкая. Про дорогу — три часа в электричке, спина отвалилась. Про цены — картошка подорожала, это безобразие. Про какую-то соседку Тамару, которая сдала квартиру племяннику и теперь жалеет. Артём кивал, улыбался. Я ела и молчала.
После ужина он помог ей разобрать чемодан. Я мыла посуду и слышала, как они переговариваются в комнате. Тихо, привычно — как будто так было всегда.
Чемодан оказался большой. Вещей хватало надолго.
Первые дни я держалась. Говорила себе: временно, потерпи, ремонт закончится. Но Нина Степановна обживалась методично, без спешки. Переставила посуду в шкафу — «так удобнее, Алёнька, ты же сама видишь». Начала отвечать на звонки в домофон, пока я была в душе. Купила продукты — правильные с её точки зрения, но не мои. Гречка, компот, печенье «Юбилейное». Я не покупаю гречку. Никогда. Артём это знает.
Однажды я пришла с работы и обнаружила свои вещи с балкона сдвинутыми в угол. Она сушила там кофты. Три кофты и ночная рубашка в розовый горошек.
— Нина Степановна. Мои вещи не трогайте.
— Да я чуть подвинула, места мало.
— Места достаточно. Потеснитесь сами.
— Алёнька, ну что ты как неродная.
— Именно. Я не родная. Я хозяйка.
Она ушла в комнату. Через час Артём сказал: «Ты её обидела».
— Я её предупредила.
— Одно и то же.
— Нет. Не одно и то же.
Он не ответил. Лёг спать.
Я ещё долго сидела на кухне. Смотрела на гречку на полке.
На третьей неделе я случайно услышала её телефонный разговор. Она говорила с подругой, дверь была прикрыта, но не закрыта. Голос спокойный, довольный — человека, у которого всё складывается.
«Квартира хорошая, светлая. Тёма молодец, нашёл такую. Только она сама — сложная. Смотрит так, будто я в гостях. Ничего, Зин, обживаюсь потихоньку. Притрётся».
Обживается.
Я зашла в спальню, закрыла дверь и позвонила Артёму. Он был на работе.
— Три вопроса. Когда заканчивается ремонт — точная дата. Твоя мама остаётся или уезжает. И последнее — ты понимаешь, что решение о том, кто живёт в моей квартире, принимаю я?
— Алён, ну ты сейчас на работе что ли не можешь…
— Артём.
Пауза.
— Ладно. Приеду — поговорим.
— Нет. Сейчас.
— Хорошо. Ремонт — не знаю точно. Мама — она никуда не поедет пока. И квартира — она тоже наша с тобой, на случай если ты забыла.
Последнее он добавил тихо. Почти осторожно. Но добавил.
Я нажала отбой.
Села на кровать. За окном шли люди с работы, кто-то смеялся. Обычный вечер.
Квартира тоже наша. Значит, он это так видит. Значит, пока я строила свою жизнь по кирпичику — семь лет копила, выбирала район, торговалась с хозяином — он считал, что тоже имеет право решать. Молча. За меня.
Артём приехал раньше обычного. Они с матерью сидели на кухне минут сорок, говорили вполголоса. Я читала в спальне. Точнее, смотрела в книгу — одну страницу, наверное, раз двадцать.
Зашёл. Сел на краю кровати.
— Она побудет ещё. Ремонт задержался. Месяц, может полтора.
— Нет.
— Алён…
— Я сказала нет. Нина Степановна остаётся до пятницы. В пятницу уезжает. Куда — это ваше дело.
— Ты выгоняешь пожилую женщину.
— Я говорю, до какого числа возможно её пребывание здесь.
— Одно и то же.
— Нет. Не одно и то же, — я отложила книгу. — Артём, ты привёз человека в мою квартиру без разговора со мной. Пока я была на работе. Специально пока я была на работе — потому что знал, что я скажу нет. Это не случайность. Это решение. И я тоже принимаю решение — до пятницы.
Он долго молчал.
— Это жестоко.
— Жестоко — это то, что ты сделал. Я просто расставляю точки.
Встал. Вышел. Хлопнул дверью — несильно, но хлопнул.
Следующие два дня он со мной почти не разговаривал. Нина Степановна, наоборот, стала подчёркнуто тихой. Не гремела, не переставляла. За ужином смотрела в тарелку. Артём передавал ей хлеб, она говорила «спасибо, сынок» — и больше ни слова.
Они ждали, что я отступлю.
В четверг вечером Нина Степановна подошла ко мне на кухне. Я делала чай.
— Алёнька, — голос мягкий, осторожный. — Ты не думай, я понимаю, что неудобно получилось. Я бы и сама не хотела в тягость…
— Нина Степановна, всё нормально. До завтра всё хорошо.
Она чуть постояла. Ушла.
В пятницу Артём отвёз её к старшему брату. Вернулся поздно, молчаливый, сел в гостиной. Я принесла ему чай, поставила рядом. Не сказала ничего.
— Она обиделась, — сказал он наконец.
— Знаю.
— И я обиделся.
Я села напротив.
— Артём. Я не выгнала её в никуда. Я просто не позволила решать за меня, кто живёт в моём доме. Ты понимаешь, что это разные вещи?
Он смотрел на кружку.
— Понимаю, — сказал он наконец. — Но всё равно было больно.
— Мне тоже было больно. Когда я пришла домой и увидела чужой халат в своей ванной.
Помолчали.
Мы не расстались. Но что-то осело — медленно, как пыль после ремонта. Он долго не мог мне простить. Или себе — не разобрать.
Нина Степановна теперь бывает в гостях. По звонку. На несколько часов. Уходит.
В ванной снова только мои вещи.
Ремонт у неё, кстати, закончился через две недели после того, как она уехала.
