Пять лет воскресные обеды за этим массивным дубовым столом напоминали публичную порку, замаскированную под семейную идиллию, но сегодня многолетняя привычка свекрови поддевать меня при каждом удобном случае натолкнулась на глухую стену.
Анна Сергеевна отодвинула тарелку с жарким. Сухая ладонь с безупречным маникюром брезгливо коснулась края салфетки.
— Соли опять пожалела, Марина. Будто не говядину тушила, а старый башмак. Хотя, при твоем умении выбирать продукты, разницы никакой.
В кухне пахло лавровым листом и чем-то пригоревшим — это капля жира упала на конфорку, когда я переставляла кастрюлю.
Олег, мой муж, сидел напротив, уткнувшись в телефон. Его челюсти мерно двигались. Он давно научился не слышать того, что происходит в метре от него.
— Олег, ты слышишь? — свекровь повернулась к сыну. — Жена совсем расслабилась. А ведь я говорила, что Танечка из третьего подъезда хозяйка получше. У той и дома стерильно, и муж всегда накормлен деликатесами.
Я молча жевала кусок мяса. Оно было идеальным. Мягким, сочным, в меру пряным.
Холодный линолеум под босыми ногами приятно остужал кожу. На подоконнике мерно тикали часы в форме чайника.
— Кстати, о Танечке, — Анна Сергеевна прищурилась, и мелкие морщинки вокруг глаз стали похожи на трещины на старом фарфоре. — Её мать сказала, что они ищут жилье побольше. А я вот подумала...
Я медленно положила вилку. Металл тихо звякнул о керамику.
— О чем вы подумали, Анна Сергеевна?
— О том, что эта квартира для вас двоих великовата. Надька, сестра твоя, Олег, мучается в однушке с двумя детьми. Справедливо было бы поменяться.
Олег наконец поднял голову. В его глазах промелькнуло привычное замешательство, которое он всегда выдавал за «объективность».
— Мам, ну как ты это представляешь? — пробормотал он.
— Представляю очень просто! — свекровь прибавила громкости. — Марина всё равно целыми днями в своих отчетах сидит. Ей и угла в коридоре хватит. А детям нужен простор. Воздух!
Я чувствовала, как под свитером по спине ползет липкая капля пота. Напряжение в комнате стало плотным, как застывший студень.
— Семья должна помогать друг другу, — продолжала она, — а не жадничать. Надька — родная кровь. А ты, Марина, как будто чужая. Сидишь, молчишь.
Я встала. Стул скрипнул по полу. Этот звук отозвался где-то в основании черепа.
Прошла в коридор. В воздухе висела пыль, подсвеченная косым лучом заходящего солнца.
Из глубины шкафа я достала папку. Простую, серую, с потертыми краями.
Когда я вернулась на кухню, Анна Сергеевна уже вовсю расписывала сыну, как они со Стасом (мужем Нади) будут переставлять здесь мебель.
— Вот, — я положила на стол лист бумаги, сложенный вдвое. — Почитайте на досуге.
Свекровь нацепила очки. Цепочка на них мелко дрожала.
— Что это? Очередная жалоба на соседей?
— Это выписка из реестра, — я присела на край стола, глядя, как её глаза бегают по строчкам. — И договор дарения. Моего деда.
Олег тоже потянулся к бумаге. Его брови поползли вверх.
— Подожди... — он посмотрел на меня. — Ты сказала, что эта квартира — наше общее достижение. Мы же ипотеку пять лет платили.
Я посмотрела на него в упор. Его лицо вдруг стало казаться мне незнакомым, стертым.
— Ипотеку мы платили за ту квартиру, в которой сейчас живет ваша Наденька. Помнишь? Мы её сдавали, чтобы закрывать платежи.
— Ну да, — кивнул он. — А эта...
— А эта всегда была моей, — я выделила это слово голосом. — Дед оформил её на меня ещё до нашего знакомства. Я просто не видела смысла об этом кричать.
Анна Сергеевна выронила листок. Он плавно опустился в лужицу соуса на её тарелке.
— И те деньги, что вы «помогали» нам платить за ипотеку, — я повернулась к свекрови, — на самом деле были арендной платой. Помните, вы всё возмущались, почему Надя живет там бесплатно?
— Ты... — свекровь задохнулась от возмущения. — Ты крыса! Ты всё это время брала с нас деньги за квартиру сына?
— Я брала деньги за квартиру, которую мы вместе с Олегом купили для нашего будущего. А жили мы здесь. В моем доме.
В кухне стало очень тихо. Было слышно, как на улице проехала машина, обдав лужу липким брызгом.
— И раз уж зашел разговор о справедливости, — я медленно поднялась, — я решила эту квартиру продать. А на вырученные деньги купить домик у моря. Родителям. Им там воздух нужнее, чем Надиным детям в центре города.
Олег открыл рот, но не нашел слов. Он выглядел как рыба, выброшенная на берег.
— А как же мы? — выдохнул он.
— А вы можете ехать к Наде. В ту самую однушку. Она ведь родная кровь. Там и разберетесь, кто хозяйка, а кто мебель.
Анна Сергеевна начала собирать сумку. Её движения были дергаными, нервными. Она никак не могла попасть ключом в замок молнии.
— Мы этого так не оставим, — прошипела она, направляясь к выходу. — Мы в суд подадим! Стасик найдет юриста!
— Удачи, — я привалилась к дверному косяку. — Заодно спросите у юриста, как возвращать долги по неофициальной аренде за пять лет.
Дверь захлопнулась. Эхо от удара еще долго гуляло по коридору.
Олег остался сидеть за столом. Он смотрел на грязную тарелку, на которой медленно застывал жир.
Я подошла к окну. Вечерний город зажигал огни. Они дрожали в сумерках, как маленькие искры надежды.
Я открыла форточку. В кухню ворвался холодный, резкий воздух, выметая запах жареного лука и ландышевого парфюма.
Впервые за пять лет мне не хотелось мыть посуду немедленно. Я просто стояла и смотрела, как темнеет небо.
Как думаете, через сколько дней Стасик поймет, что судиться со мной — затея безнадежная и дорогая?
Надя теперь звонит Олегу по три раза в день, рыдая в трубку, что я «выкинула их на помойку», а свекровь обзванивает всех бывших коллег, рассказывая, как змея-невестка годами высасывала из них деньги, прикидываясь бедной овечкой.