9 апреля 1821 года, 205 лет назад, родился Шарль Бодлер — поэт, который стал предтечей всей модернистской поэзии.
Что важнее для входа в его мир — понимать эпоху или его личную, очень непростую биографию — рассказывает филолог Южного федерального университета.
Доцент кафедры отечественной и зарубежной литературы Института филологии, журналистики и межкультурной коммуникации ЮФУ, кандидат филологических наук Наталья Шуринова подчеркнула, что стихи Бодлера — это стихи о распаде, крахе, тотальном разочаровании, и это великие стихи.
Часто бунт Бодлера связывают с отказом от иллюзий, честностью взгляда, новой чувствительностью. Именно это и роднит Бодлера с модернизмом, различными авангардными течениями, многими творческими экспериментами уже XX века.
Жизнь — боль
Шарль Пьер Бодлер родился 9 апреля 1821 года в Париже. Его отец, Жозеф-Франсуа Бодлер, бывший священник, а затем ставший преуспевающим чиновником и художником-любителем, умер, когда мальчику было всего шесть лет. Это событие оказалось роковым для будущей жизни поэта, полной потерь и поисков утраченной близости.
В 1828 году, спустя полтора года после смерти отца, Каролина вышла замуж за военного Жака Опика. Как отмечают биографы, этот момент стал для юного меланхоличного Шарля травматическим.
«Что касается биографии Бодлера, конечно же, она может служить своеобразным ключом для понимания “эмоционального кода” его стихов. На творчестве поэта сказалась и ранняя смерть отца, и непростые отношения с отчимом, и сложные любовные переживания», — рассказывает Наталья Шуринова.
Юный Бодлер учился в Лионе, затем в престижном парижском коллеже Людовика Святого, откуда был исключён за год до окончания за дисциплинарные проступки: учёбе он предпочитал жизнь парижской богемы Латинского квартала.
«Во многом личная драма Бодлера подобна той драме, которую проживает вся западная культура на рубеже XIX–XX веков. Жан-Поль Сартр писал, что Бодлер разочаровался в традиционных понятиях, это вылилось в болезненную позу, невроз, протест, эскапизм и одновременно — в творческое прозрение. Таков, в сущности, главный нерв декаданса: тягостное переживание краха, тотальное разочарование и напряженный поиск новых основ, предчувствие иного будущего, которое пока еще не наступило, но уже мерцает на горизонте», — подчеркивает Наталья Шуринова.
В мае 1841 года, стремясь отвадить пасынка от дурного влияния, отчим отправил Бодлера в морское путешествие в Калькутту. Плавание продлилось всего два месяца — повреждённый штормом корабль добрался лишь до острова Маврикий, где Бодлер убедил капитана развернуть судно обратно во Францию. Однако эти несколько недель, проведённых в тропиках, навсегда отпечатались в его памяти: экзотические пейзажи, звуки и запахи позже появятся в его стихах, окрасив их в яркие, чувственные тона.
По возвращении в Париж 21-летний Бодлер вступил в права наследства — от отца ему досталось состояние, эквивалентное примерно 75 000 франков золотом. За два года он растратил больше половины, израсходовав деньги на дорогую одежду, картины, книги, изысканные вина и экстравагантный образ жизни. В итоге семья добилась судебного решения, ограничивающего доступ Бодлера к наследству: отныне он мог получать лишь скромную сумму, которой едва хватало на жизнь. Долги преследовали его до конца дней.
Именно в этот период он встретил Жанну Дюваль, гаитянскую актрису и танцовщицу, ставшую его главной музой на следующие двадцать лет. Её пышные чёрные волосы и экзотическая красота вдохновили одни из самых страстных и мучительных стихов Бодлера.
О, завитое в пышные букли руно!
Аромат, отягченный волною истомы,
Напояет альков, где тепло и темно;
Я мечты пробуждаю от сладостной дремы,
Как платок надушенный взбивая руно!..
Нега Азии томной и Африки зной,
Мир далекий, отшедший, о лес благовонный,
Возникает над черной твоей глубиной!
Я парю ароматом твоим опьяненный,
Как другие сердца музыкальной волной!
Вы лазурны, как свод высоко-округленный,
Вы — шатер далеко протянувшейся мглы;
На пушистых концах пряди с прядью сплетенной
Жадно пьет, словно влагу, мой дух опьяненный
Запах муска, кокоса и жаркой смолы.
В эти косы тяжелые буду я вечно
Рассыпать бриллиантов сверкающий свет,
Чтоб, ответив на каждый порыв быстротечный,
Ты была как оазис в степи бесконечной,
Чтобы волны былого поили мой бред.
«Цветы зла» как манифест декаданса
«Цветы зла», главный поэтический сборник Бодлера, спровоцировал возмущение практически сразу после публикации в 1857 году: мгновенно посыпались штрафы, разбирательства, стихотворения запрещались по причине «оскорбления общественной морали». Но при этом именно то, за что Бодлера осуждали, и было революционным в литературе: эти стихи были посвящены не «высоким» предметам, а грязным улицам города, переживанию отчуждения и скуки.
«“Цветы зла” можно назвать символом культуры рубежа веков, связанной с глобальной переоценкой ценностей, разочарованием и в традиции как таковой, и в классической эстетике. В сущности, Бодлер обратился к совершенно новому предмету. “Цветы зла” посвящены болезни, разложению, греху, внутренней пустоте: с точки зрения поэта, искусство должно говорить правду, даже если она отвратительна. Лирический герой Бодлера — это герой-фланёр, растворяющийся в городской среде, мире упадка и пороков. Но дело не только в этом: во “зле” Бодлер отыскивает форму, ритм, красоту, делает “грязь” художественным объектом. Современники видели в этом не концептуальный эксперимент, как мы сегодня, а оправдание порока», — рассказывает Наталья Шуринова.
Конечно, название сборника само по себе было вызовом. «Цветы зла» — это оксюморон, говорящий о том, что красоту можно отыскать в грехе, в разложении и болезни. Это поэтическая формула Бодлера: он как бы извлекает красоту из того, что раньше в принципе считалось недостойным искусства, эстетизирует то, что, казалось бы, вовсе не должно и не может быть эстетизировано.
«Именно этот сборник Бодлера проложил дорогу символистской поэзии, а также опытам сюрреалистов. В знаменитом стихотворении “Соответствия” фиксируется неразрывная связь между чувственным опытом и внешним миром, через природные символы можно постичь единство материального и духовного мира, “считать” скрытую реальность, неуловимую для обыденного сознания. На этом фундаменте выросли и новаторские стихи Артюра Рембо, и утонченная поэзия Поля Элюара, и многое другое», — добавляет Наталья Шуринова.
Сборник «Цветы зла» был опубликован 25 июня 1857 года издателем Огюстом Пуле-Маласси, другом Бодлера. Реакция оказалась стремительной и жестокой. Уже 7 июля газета Le Figaro опубликовала разгромную рецензию, в которой говорилось: «Всё, что в этой книге не безобразно, — непонятно, всё, что понятно, — гнилостно». Против поэта, издателя и типографа было возбуждено судебное дело по обвинению в «оскорблении общественной морали».
Природа — строгий храм, где строй живых колонн
Порой чуть внятный звук украдкою уронит;
Лесами символов бредет, в их чащах тонет
Смущенный человек, их взглядом умилен.
Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,
Где все едино, свет и ночи темнота,
Благоухания и звуки и цвета
В ней сочетаются в гармонии согласной.
Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,
Как тело детское, высокий звук гобоя;
И есть торжественный, развратный аромат —
Слиянье ладана и амбры и бензоя:
В нем бесконечное доступно вдруг для нас,
В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!
20 августа 1857 года суд признал Бодлера виновным. Он был оштрафован на 300 франков (позднее сумма была снижена), а шесть стихотворений подлежали изъятию из сборника. Поддержать поэта пришли крупнейшие литераторы эпохи. Гюстав Флобер, сам недавно переживший суд за «Мадам Бовари», написал Бодлеру: «Вы нашли способ омолодить романтизм. Вы непреклонны, как мрамор, и проницательны, как английский туман». Виктор Гюго прислал письмо: «Ваши “Цветы зла” сияют и ослепляют, как звёзды». Лишь спустя почти столетие, 11 мая 1949 года, приговор был официально отменён, а запрещённые стихотворения восстановлены.
Поэт-гипнотизёр
Секрет гипнотического воздействия поэзии Бодлера основан на том, что читатель не просто «наблюдает» описываемый мир, но и оказывается внутри него, причём практически на физическом уровне. Достигается это не только выбором тематики, но и определёнными приёмами.
«Важно, что автор “Цветов зла” в определённой степени остаётся верен традиции — он использует любимый классицистами александрийский стих, который сам по себе считался мощным убеждающим инструментом именно из-за своей ритмической силы и чёткой структуры. У Бодлера александрийский стих создаёт торжественное звучание темы зла, единства красоты и порока. При этом избирается достаточно спокойная манера, ужасное изображается отстранённо, что усиливает эстетический эффект благодаря контрасту», — рассказывает Наталья Шуринова.
Метафоры и сравнения Бодлера также подчёркивают парадоксальность, часто они сталкивают друг с другом несовместимое. Например, падаль может описываться как нечто живописное.
Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?..
«То же самое и со звукописью: стих часто “приятен на слух”, даже если говорится о разложении или смерти, аллитерации и ассонансы создают разнообразные драматические эффекты, усиливают звучание тем искушения, мрака, красоты, тайны», — подчёркивает Наталья Шуринова.
При этом мир в «Цветах зла» воспринимается как «соответствия», сеть тайных перекличек между материальным и духовным, звуками и формами, запахами и цветами. В результате реальность перестаёт ощущаться как нечто стабильное, читатель теряет привычные ориентиры. Возникает впечатление, что за видимой действительностью есть скрытый мир, который поэзия делает ощутимым.
В целом можно сказать, что Бодлер создаёт сложную форму, «затягивающую» читателя, заставляющую получать эстетическое удовольствие от того, что в реальности оттолкнуло бы.
История «русского Бодлера»
Интерес к Бодлеру в России начался удивительно рано. Первый перевод стихотворения Бодлера («Утро») был напечатан в журнале «Отечественные записки» в 1853 году — ещё до выхода «Цветов зла» в полном объёме. Однако в 1859 году «Цветы зла» были запрещены русской цензурой, и в XIX веке Бодлера переводили преимущественно либералы и революционеры, акцентируя социально-критические мотивы его поэзии. Ситуация изменилась после 1905 года, когда цензурные запреты ослабли.
«У себя на родине он был осуждён за аморальность, а в России в конце XIX — начале XX века оказался не просто принят, а почти канонизирован как учитель новой поэзии», — отмечает Наталья Шуринова.
Активно переводить Бодлера стали уже в 70–80-е годы XIX века, и дело здесь не только в скандальной репутации «Цветов зла». Русская культура в это время отходит от реализма и активно ищет язык для передачи внутреннего опыта, мистических переживаний; Бодлер воспринимался как ответ на эти искания.
«Для русских символистов особенно значимыми оказались восприятие поэзии как “второй реальности”, представление о том, что мир не исчерпывается видимым, а также образ поэта как одинокой страдающей фигуры. Определённые переклички можно проследить в поэзии Бодлера и Валерия Брюсова, Константина Бальмонта, Александра Блока и других. Можно сказать, что русские поэты, в отличие от французского читателя, прочли Бодлера в метафизической, религиозно-философской оптике», — рассказывает Наталья Шуринова.
Бодлер оказался подобен Джорджу Байрону по масштабу влияния. Байрона тоже обвиняли в безнравственности и непатриотичности, однако его творчество породило огромное количество подражаний. Так произошло и с Бодлером, репутация «проклятого поэта» только усиливала интерес. В итоге отвергнутый во Франции парижанин в России был воспринят как свой.
Русские переводы Бодлера сами по себе представляют отдельную тему для обсуждения.
«Вопрос о переводе художественного текста сложен всегда, особенно — о переводе поэзии. Любой перевод текста — это его интерпретация, концептуальное толкование, переводчик вносит свой почерк и свои акценты», — говорит Наталья Шуринова.
Например, в переводе Константина Бальмонта можно прочесть «музыкального» Бодлера: здесь передаётся звукопись, напевности подчас даже больше, чем в оригинальном французском тексте.
Наиболее точным переводом считается перевод Валерия Брюсова, который хотел максимально сохранить структуру, передать образы и ритмику. В результате этот перевод близок к оригиналу по логике и форме, однако «гипнотичность» Бодлера иногда утрачивается, стих звучит более тяжеловесно.
Иннокентий Анненский перевёл Бодлера несколько иначе: в этой версии усиливается драматизм, ощущение тревожности, психологическая тонкость, но при этом несколько смягчается провокационность.
«При этом интересно, что неточность перевода также сыграла свою роль в популяризации Бодлера в России: именно через переводы бодлеровский текст и приобрёл то самое мистическое звучание, оказавшееся близким Серебряному веку», — подчёркивает Наталья Шуринова.
Конечно же, в творчестве многих русских авторов чувствуется влияние Бодлера.
Любопытно проявляются переклички с Бодлером в поэзии Александра Блока. Схоже выглядит изображение города, женский образ часто представлен как мистический идеал, хотя у Бодлера женщина предстаёт одновременно и как источник греховного искушения, у Блока — как некая тайна, воплощение вечной женственности.
Интересный диалог с Бодлером выстраивается у Осипа Мандельштама: близкими поэту оказались язык символов и ассоциаций, город как духовное пространство, а также образ творца, живущего в разрыве с миром. При этом тема одиночества поэта у Мандельштама развивается в условиях тоталитарной реальности, творец становится носителем культуры, пребывающем в конфликте с властью и временем.
Влияние Бодлера на Бориса Пастернака не такое прямое, но, тем не менее, заметное. Как и Бодлер, Пастернак воспринимал поэзию в качестве средства интенсивного переживания мира, но у него акцент ставится скорее на «избытке жизни», чем на упадке; поэзия Пастернака отличается сложностью и неоднозначностью, в ней разрушается ясность, что также можно косвенно связать с влиянием Бодлера. Поэт у Пастернака — независимая личность, которая, однако, не уходит в декаданс, а ищет гармонию в хаосе.
«Если говорить о современной поэзии, то с ней Бодлер связан уже скорее не как влияние, а как поэтическая традиция, которую он во многом и создал, которая остаётся актуальной до сих пор. Современные поэты и сейчас продолжают обращаться к образу города как к экзистенциальному пространству. Интерес к телесности, разрушение границы между “высоким” и “низким”, внимание к маргинальности в разных проявлениях — всё это привнёс в поэзию именно Бодлер, и сегодня всё это воспринимается как часть традиции», — подчёркивает Наталья Шуринова.
Как же читать Бодлера сегодня?
Бодлера можно читать в разных переводах, однако стратегию знакомства с этим поэтом приходится выбирать самостоятельно.
«Многое зависит от владения французским языком, потому что, конечно же, бодлеровскую поэзию лучше всего воспринимать на языке оригинала и сравнивать разные варианты перевода, разные рецепции Бодлера. Но, даже не зная языка, обращаясь к оригиналу, можно увидеть длину строки, уловить ритм. Существуют специальные билингвальные издания, в которых даются параллельно текст на французском и перевод. В некоторых изданиях даётся сразу несколько переводов», — советует Наталья Шуринова.
Что касается комментариев к текстам Бодлера, то здесь без них не обойтись, они позволяют понять символические образы, аллюзии, структурную организацию. Лучшее академическое издание «Цветов зла» — издание серии «Литературные памятники» (1970) с научным введением и примечаниями. Оно как раз включает в себя несколько переводов и комментарии к редакциям стихотворений.
Когда в морском пути тоска грызет матросов,
Они, досужий час желая скоротать,
Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,
Которые суда так любят провожать.
И вот, когда царя любимого лазури
На палубе кладут, он снежных два крыла,
Умевших так легко парить навстречу бури,
Застенчиво влачит, как два больших весла
Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!
Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!
Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,
Тот веселит толпу, хромая, как и он.
Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья
Летаешь в облаках, средь молний и громов,
Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.
Об этом советском издании Бодлера исследователи до сих пор говорят как о выдающемся достижении текстологии. Оно было подготовлено Н. И. Балашовым и И. С. Поступальским и стало первым переводом «Цветов зла» не по посмертному третьему изданию 1868 года, а по авторскому проекту третьего издания, реконструированному составителями. Как отмечал Балашов, советский читатель получил текст, более точный, чем издающиеся во Франции — тот текст, о котором мечтал умирающий поэт.
«Можно прочитать также работы о Бодлере. Например, предисловие Теофиля Готье, которое часто включается в издания, посвящённый Бодлеру очерк Жан-Поля Сартра, статьи русских поэтов — Брюсова, Гумилёва», — добавляет Наталья Шуринова.
В любом случае, поэзия Бодлера требует медленного и вдумчивого чтения, далеко не всё будет понято с первого раза. С Бодлером легко можно эмоционально «не совпасть», у него есть стихотворения, которые действительно отталкивают с первых строк, а есть те, которые, напротив, могут открыть его как классика.
Можно начать знакомство с «Альбатроса». Это одно из самых известных программных стихотворений Бодлера, которое даёт ключ к пониманию образа поэта и его положения в мире. В этом стихотворении моряки ловят альбатроса, величественную и свободную птицу, которая на палубе превращается в объект насмешек. Так и поэт велик в мире вдохновения, но на земле он всегда остаётся нелепым, чужим и непонятым.
Немаловажно также ознакомиться со знаменитым стихотворением «Соответствия». Именно здесь выстраивается восприятие мира как системы знаков, проговаривается необычная связанность друг с другом вещей, впечатлений и ощущений.
«Чтобы понять особенности изображения Бодлером городской среды, можно обратиться к стихотворению “Прохожей”, представляющему собой зарисовку мгновения в городском окружении: лирический герой замечает в толпе прекрасную незнакомку, но она исчезает так же быстро, как и появилась. Здесь отчётливо звучит трагическое восприятие красоты и любви, которые могут существовать как мгновения и легко утрачиваются навсегда», — говорит Наталья Шуринова.
Важно начать читать Бодлера с того, что вызывает эмоциональный отклик. Тогда и более сложные, неприятные стихотворения будут восприниматься скорее в трагедийной перспективе, подчёркивает филолог.