В школьные каникулы-зимние морозные и жаркие летние- я с удовольствием и ожиданием новых событий ехала в соседний город к двоюродной бабушке Клаве. Она жила в старинном купеческом доме, дубовые бревна которого почернели от времени, а белые резные наличники придавали ему уют и желание заглянуть за чугунные ворота двора. В доме размещались квартиры, а прямо перед забором стрекотал центральный телеграф, построенный еще в дореволюционное время. Окна квартиры и тяжелая, обитая дерматином дверь выходили в уютный двор-колодец. Там росли яблони, гнущие ветви от спелых плодов, под ними стояла старая лавочка, вытертая до блеска платьями множества женщин. Эти женщины приходили к тете Клаве толпами. Потому что тетя Клава (я так ее называла) обладала даром к гаданию. Тетя Клава переняла дар от своей мамы тихо и без лишних ритуалов - просто однажды карты в её руках «заговорили».
Гадание на картах было её истинным призванием. Жила она с мужем по имени Егор. Но никто - ни соседи, ни родня - не звал его по имени. Для всех он был Горка. Невысокий, коренастый мужичок, чьи ладони помнили шершавость каждого дерева в округе. Руки у него были поистине золотые: они могли и старинную деревянную мебель починить, и стенды для красного уголка в организацию сделать, и ложку искусно вырезать. Его талант плотника был виден повсюду: в доме каждая половица не скрипела, а «пела». Тетя Клава в войну работала на лесозаготовках и заболела астмой. Резкие запахи-ландышей, земляники- будь то цветы или мыло туалетное- могли за минуту сковать ее дыхание стальным обручем. Горка так любил свою Клавочку, что при малейшем признаке приступа бросался за помощью. Не единожды, в ливень, когда небо смешивалось с землей, или в снегопад, заметающий тропинки, он бежал на телеграф - звонить, орать в трубку, чтобы скорая летела как на пожар. Для нее, своей любимой, он на участке соорудил баню, не просто моечную, а настоящий терем. Продумал вентиляцию, чтобы душистые запахи мыла выветривались мгновенно, а в предбаннике стояли кровати с мягкими подушками и одеялами для отдыха в тишине, пахнущей только сухим деревом и свежестью.
Утром я видела в окно, что на лавочке сидели женщины. Спозаранку! Словно сороки на ветках, они ждали очереди «раскинуть карты». Горка, уходя на работу ворчал на них, не нравились ему эти бабы. «Свиристелки и бездельницы, - бурчал он мне, надевая фуфайку. А я, наоборот, любила их приход. Любила, как из серого утра рождается сказка. Входили по одной, пахнущие «Красной Москвой». Тетя Клава молча доставала из-под белой вышитой скатерти старинную колоду. Карты в ней были не простые, специальные гадальные. Тетя Клава никогда не оставляла их на столе, прятала под скатерть, или за подушку.
А еще она говорила мне, что карты «устают» и их надо «кормить», поэтому я часто видела на столе серебряный пятак под уголком скатерти.
Я тихо сидела или лежала на диванчике у окна и наблюдала за карточным ритуалом. Начинался расклад на судьбу, на любовь, на ситуацию. Карты ложились веером, крестом, домиком. От этого ритуала, от комбинации выпадающих карт женщины ждали ответов на всё: что будет на работе, соединит ли судьба с усатым электриком, найдется ли потеря вещи, и вообще - обретет ли сердце новые чувства. Еще спрашивали о денежных приходах-расходах, покупках и каких-то проверках. Вопросов было как звезд в июльскую ночь. Я слушала, затаив дыхание. Ведь тетя Клава не просто «кидала карты». Шел разговор, задавались вопросы, ожидались советы. Женщины шли не столько за предсказанием, сколько за правом выговориться, поплакать в жилетку, услышать: «Будет тебе хорошо, утри слезы». И тетя Клава лечила их души картами, как лечат отваром трав. Но я видела и другое. Видела, как к концу третьей посетительницы у неё тускнеют глаза, как она мелко крестит спину во след уходящей. Иногда она шептала мне, когда мы оставались одни: «Своих проблем полон воз. Раскинула вам, сказала, что вижу. Зачем мне лишняя чужая тоска?» Но женщинам нужно было именно это - рассказать, услышать одобрение или мягкий запрет. Это был своеобразный психологический сеанс, щедро оплаченный рублем или гостинцем.
И наступал день, когда тетя Клава преображалась. Она надевала свое самое красивое цветастое платье, заплетала длинную пшеничного цвета косу и укладывала её венком вокруг головы. На шею - большие, яркие, стеклянные бусы, которые любовно называла «барок». В руках - большая плетеная корзина. И мы шли на базар. Вот тут-то и был её бенефис! Она шла между прилавков, где горой лежал бархатистый виноград и алели гранаты, похожие на сердечные тайны. Торговцы – смуглые мужчины из южных республик- издалека кланялись ей. Улыбались во все золотые зубы. Корзина наполнялась мгновенно: груши, пахнущие мёдом, персики, от которых текло по подбородку, тяжелые кисти «дамских пальчиков». Самые отборные фрукты сами прыгали в корзину. Завершался поход на базар покупкой мне мороженого и какой-нибудь безделушки- косыночки или сумочки. По дороге домой, облизывая тающее мороженое, я спросила однажды: «Теть Клав, а почему они так тебя встречают? Прямо как царицу?» Она усмехнулась, поправила бусы на шее. «Так это мои клиенты, - ответила она просто. - Гадать всё время ходят. Боятся, что привлекут их за спекуляцию. А я им раскину на удачу, и товара не залеживается и денежная удача приходит». Я тогда не поняла всей этой подоплеки, мне было неинтересно. Главное - у нас есть эти вкусности, это солнце, сладкий сок на губах и талант тети Клавы. Посетителей у неё была тьма. Благодарности сыпались от выпеченного каравая до золотых сережек с бирюзой. Но нам, родственникам, она никогда не гадала. Говорила: «Гадать близким -навлекать беду на род, да и врать я вам не буду, а на правду обидитесь». И еще она раскрыла главный секрет: дар в их роду передавался только старшей дочери. Но у тети Клавы с Горкой детей не было. Поэтому талант уплыл в руки племянницы, той самой, что постоянно жила с ней и переняла колоду. Но такой искусной в предсказаниях она не стала - дар истаял, как утренний туман над телеграфом. Иногда, в память о нашей любимой тетушке Клаве, она все же раскидывает карты. Шуршит старой колодой, вздыхает и говорит тихо: «Эх, Клава-Клава. Золотые были руки. И карты в них - как живые».