В ноябре 2000 года Нина Филимоновна набрала номер фирмы «Фамилия Паблишинг».
Молодой голос на том конце ответил холодно: «Зачем продлевать? Вы и так отдали все права на пятьдесят пять лет».
Нина Филимоновна чуть не лишилась речи. Триста с лишним песен Визбора, от «Милой моей» до «Перевала», уплыли к мужу певицы Валерии за подпись и чашку чая.
Но до этого звонка, читатель, прошла целая жизнь. И начиналась она с того, что Нина Тихонова понятия не имела, кто такой Юрий Визбор.
Осень 1974 года...
У подруги Тамары был день рождения, а отмечать решили у соседки по Кутузовскому. Соседку звали Нина Тасенкова, хотя по первому мужу (балетный премьер, короткий брак) она уже носила фамилию Тихонова.
За плечами у неё уже были международный отдел Центрального телевидения и командировки в Будапешт с Берлином. Отец-генерал когда-то служил в ГДР, а потом был загнан в захолустную Шепетовку.
В общем, женщина из совсем другого мира, где гитара у костра не значила ровным счётом ничего.
Визбор явился без предупреждения. Ему было сорок, он уже написал «Милую мою» и сыграл Бормана, но в квартире на девятом этаже об этом не подозревали.
По воспоминаниям Нины Филимоновны, гость доел сибирские пельмени, отошёл к кухонному окну, посмотрел вниз на вечерний Арбат и сказал фразу, которую она запомнила на всю жизнь:
«Какой вид! Пожалуй, я из этого дома никуда не уйду».
А потом он взял гитару, и Нина, которая не отличила бы Окуджаву от Кукина, вдруг поняла, что этот грузный мужчина с добрым лицом поёт для неё.
Через несколько дней Визбор уехал на очередные съёмки и прислал поздравительную телеграмму с подписью «Целую. Борман». Нина честно перебрала записную книжку, но Бормана в ней не нашла. Сериал, который к тому моменту посмотрела вся страна, прошёл мимо неё: пока Штирлиц шагал по коридорам Рейха, Нина составляла отчёты в венгерской столице.
Они прожили вместе десять лет, а расписались только в июне 1979-го. Нина Филимоновна рассказывала об одном вечере, который перевернул её привычки:
«Мы собирались к его друзьям, я надела норковую шубу из Германии. Входит Юра, смотрит и говорит: "Нин, ты не того человека выбрала. Если у тебя во главе угла быть элегантной и в дорогих вещах, то лучше расстаться. У меня байдарочные походы и картошка у костров. Сними эту белиберду, друзья не поймут"».
Она не сняла, поехала в норке, и хватило одного взгляда визборовской компании, чтобы всё понять без слов.
Его она потеряла по другой причине. В марте 1984-го Визбор был в альплагере «Цей», среди северо-осетинских хребтов - там он и написал свою последнюю песню, «Цейскую».
Вернувшись в Москву через несколько недель, он узнал от врачей диагноз, который не оставлял надежды, у него обнаружили рак печени. До пятидесятилетия оставалось ещё два с лишним месяца.
По воспоминаниям Нины Филимоновны, в день рождения мужа (20 июня) она вернулась от врача с заключением в кармане и с опухшими от слёз глазами. Знакомый зашёл первым и объяснил гостям, что у Нины «сильная аллергия». Визбор встретил её словами: «Ну ты не могла обойтись без этого даже в день рождения!»
Визбора не стало семнадцатого сентября 1984 года...
За окнами больницы хлестал такой ливень, что асфальт блестел, как жесть. За три года до этого Визбор сочинил песню со строчкой про сентябрь и «цинковую воду». Совпадение, конечно...
Нине Филимоновне было сорок пять (она родилась в 1938 году), и вся дальнейшая жизнь ей предстояла без Визбора.
Не скрою от читателя, что выбор у неё был.
Она была красива, ещё молода, отлично говорила по-немецки. Могла устроить жизнь, но решила иначе, причём сформулировала это так:
«Я поняла вдруг, что вся оставшаяся жизнь пойдёт у меня в сравнении. А человек, который будет рядом, не заслуживает такого отношения. Поэтому я чётко решила, что эту жизнь я посвящаю только одному, тому, что при жизни Визбор недоделал, недополучил, недо... недо...»
И она взялась за дело.
С 1994-го каждое двадцатое июня (день рождения Визбора) превращалось в большой концерт: Нина Филимоновна снимала лучшие московские залы и собирала друзей, музыкантов, поклонников.
При ней возник Фонд Юрия Визбора, одна за другой выходили кассеты и компакт-диски, и книги: полное собрание сочинений вышло именно под её присмотром.
Друзья и поклонники барда в дни памяти приходили к месту прощания на Кунцевском, а потом к ней на Кутузовский, чтобы вместе спеть его песни.
Но к середине девяностых (читатель помнит, что тогда происходило) петь у костра стало немодно.
Клубы самодеятельной песни, которые ещё в 1967 году на конференции в Петушках (тогда спорили, назвать движение «гитарной» или «туристской» песней) дали рождение целой субкультуре, теперь тихо закрывались один за другим.
Бард Сергей Вальков горько шутил: «КСП, Комитет Спасения Песни, организация, когда-то соответствовавшая своему названию».
Казалось, что авторская песня ушла вместе с эпохой бобинных магнитофонов.
У Нины Филимоновны на этот счёт имелось собственное мнение.
В 2000-м она придумала и организовала на Селигере, неподалёку от Осташкова, молодёжный фестиваль авторской песни «Распахнутые ветра». Фестиваль задумали как школу для молодых: творческие мастерские и конкурс в шести номинациях, да ещё палаточный лагерь прямо на берегу.
«Распахнутые ветра» работали тринадцать лет подряд, собирали до шестисот человек от десяти лет и старше, и ехали на них из Санкт-Петербурга, Ярославля, Смоленска, даже из Челябинска.
Нина сама возглавляла жюри, прослушивала сотню исполнителей за три дня, а вечерами говорила журналистам:
«Природа и Визбор гармоничны, он срастался с речками, лесами, кострами. Думаю, что он живёт в этих лесах и по сей день».
Но вернёмся к тому телефонному звонку в ноябре 2000-го...
Продюсер Александр Шульгин (тогда ещё муж Валерии) познакомился с Ниной Филимоновной через Олега Митяева.
По словам самой вдовы, Шульгин приходил к ней на чай с семьёй, цитировал Визбора, был чрезвычайно мил и контактен.
Договор подписали в 1998-м. Нина углядела в тексте фразу: «действует в течение срока охраны фонограмм», и насторожилась. «Что это?»
Шульгин улыбнулся: «Пустая формальность! Мы же прописали, что через два года садимся за стол и всё обсуждаем!»
Нина успокоилась, а два года спустя, когда она позвонила в офис «Фамилия Паблишинг» продлить контракт, холодный девичий голос объяснил ей, что продлевать нечего, потому что все права отданы на пятьдесят пять лет.
Гонорары? Шульгин платил ей не больше сотни долларов, иногда в месяц, а когда и в квартал.
«Визбор плохо продаётся», объяснял он.
При этом «Золотая коллекция Визбора» раскупалась отлично (в чём никто из причастных к бардовской музыке не сомневался).
Нина Филимоновна кинулась к Шульгину лично.
«Саша, - сказала она, - ладно, юридическую сторону оставим. Но ведь я отвечаю не только за себя. Обе дочери Визбора (Анна Уралова и Татьяна Визбор) поручили мне заниматься наследием отца».
В суд пришли в 2002-м. Рядом с Ниной Филимоновной на скамье истцов сидел бард Олег Митяев, которого обработали по той же схеме. Митяев обнаружил, что собственные песни ему больше не принадлежат, причём до конца жизни и ещё полвека после.
Решающим козырем стало письмо самой Валерии, в котором она призналась, что тоже не понимала значения формулировки «в течение всего срока охраны авторских прав» и подписывала контракт на пять лет.
Суд встал на сторону вдовы.
На этом неприятности не закончились. В 2004 году Нина обнаружила, что на сайте audiostore.ru выставлены на продажу 280 песен Визбора из тринадцати альбомов, и никто из наследников об этом даже не знал.
Семья подала иск в Басманный суд, а в феврале 2007 года на улице Кедрова 68-летнюю вдову барда остановили и обобрали средь бела дня.
Последние два года Нина Филимоновна вела борьбу с тяжёлым недугом, тем же, что отнял у неё Визбора. Она успела увидеть книгу о Визборе в серии «Жизнь замечательных людей» (автор потом вспоминал, что Нина могла говорить часами).
Двадцать четвёртого мая 2013 года Нина Филимоновна простилась с этим миром. Актёр Вениамин Смехов написал в ту ночь: «За труд души твоей в честь Юры, несказанная благодарность…»
Четырнадцатый по счёту фестиваль «Распахнутые ветра» состоялся уже без неё. В Осташков съехалось пятьсот человек, среди почётных гостей сидела дочь Визбора Татьяна.
А в палаточном лагере на берегу Селигера шестнадцатилетние ребята из Вязьмы пели «Милую мою» у костра и не знали, что эту песню для них сохранила женщина, которая когда-то не посмотрела «Семнадцать мгновений весны» и не знала, кто скрывался за подписью «Борман».