Из-за тринадцати рублей с полтиной я едва не отправил под трибунал человека, которого сегодня называет гением весь мир. Если бы в тот вечер я дал ход одной единственной бумажке, история мировой авиации пошла бы по другому пути.
Запах касторового масла въелся в мои руки так, что никакой керосин не брал. Двадцать лет я чинил то, что летает, и ни разу не поднялся в небо сам. Зато я точно знал, сколько стоит каждый болт, каждая расчалка, каждая капля горючего в казённом аэроплане.
Вечер 27 августа 1913 года выдался душным. Солнце висело над Сырецким полем, отказываясь садиться, и от нагретой земли поднимался запах сухой травы и машинной смазки. Я заканчивал осмотр «Ньюпора» с бортовым номером четыре, когда услышал за спиной знакомый голос.
— Степан Кузьмич, заправьте машину. Полечу через четверть часа.
Поручик Нестеров стоял у ангара в расстёгнутом кителе. Ему было двадцать шесть лет, но держался он так, будто уже командовал всей авиацией империи. Глаза горели тем особым блеском, который я научился распознавать. Так смотрят люди, задумавшие опасную глупость.
— Ваше благородие, регламентные работы ещё не завершены, — попробовал я возразить. — И вечерние полёты нынче запрещены приказом ротного командира.
Нестеров только махнул рукой.
— Приказ касается учебных полётов. А у меня научный эксперимент.
Спорить с офицерами не моё дело. Я взял канистру и пошёл к машине. Пока заливал бензин, пары шибали в нос так, что слезились глаза. Капот двигателя ещё не остыл после дневных полётов, металл обжигал пальцы сквозь рукавицы. Всё это время я думал: что он задумал? Последний месяц поручик летал странно. Закладывал такие крены, что у меня сердце обрывалось. Кружил над полем, будто высматривал что-то невидимое. И всё твердил свою присказку: «В воздухе везде опора, Степан Кузьмич. Везде».
Я эту «опору» видел своими глазами месяц назад. Поручик Костенко решил заложить крутой вираж над лесом. Нашли его в овраге вместе с обломками «Фармана». Ему было двадцать три года. После этого начальство запретило любые «опасные манёвры». Циркуляр зачитывали перед строем дважды.
Нестеров тот циркуляр тоже слышал. И всё равно полез в кабину.
Когда «Ньюпор» оторвался от земли, на поле собралось человек тридцать. Офицеры, механики, какой-то журналист с блокнотом. Все смотрели вверх, прикрывая глаза ладонями от закатного солнца. Машина набирала высоту. Шестьсот метров. Семьсот. Мотор «Гном» ревел на полную мощность, все семьдесят лошадиных сил.
Потом рёв оборвался.
Поручик выключил двигатель. Аэроплан завис на мгновение и вдруг нырнул носом вниз. Почти вертикально. Кто-то рядом со мной охнул. Женщина вскрикнула. Я стиснул зубы и приготовился к худшему. Видел я такое падение. Пилот не успевает выровнять машину, земля бьёт его со всей силы притяжения, и потом мне собирать обломки по всему полю.
Но «Ньюпор» не падал. Он нёсся к земле, как сокол, а потом начал задирать нос. Выше и выше. Перешёл линию горизонта. И продолжил подниматься, пока не лёг на спину.
Колёсами вверх.
Дыхание перехватило. Человек висел в кабине вниз головой, привязанный одним ремнём, на высоте пятисот метров. Аэроплан описывал дугу, словно кто-то чертил в небе невидимый круг. Мотор молчал. Только ветер свистел в расчалках, и этот тонкий звук был слышен даже нам, на земле.
Толпа заорала. Не от ужаса. От восторга. Машина завершила круг, выровнялась и пошла на снижение. Живая. Целая. Нестеров сидел в кабине и улыбался.
Мёртвая петля. Так это потом назвали. Я узнал позже: теоретики твердили, что такое невозможно. Что аэроплан развалится от перегрузок, что пилота выбросит из кабины, что двигатель заглохнет от перевёрнутого положения и уже не запустится. А поручик взял и сделал. Десять секунд полёта, которые перевернули всю авиацию.
Но я в тот вечер не думал об истории. Я думал о другом.
«Ньюпор-IV» стоил казне около семи тысяч рублей. Моё годовое жалованье составляло триста с небольшим. Одна машина равнялась двадцати трём годам моей службы. Двигатель «Гном» везли из Франции, и если бы он вышел из строя, запасного пришлось бы ждать полгода. А поручик рискнул всем этим ради фокуса. Ради того, чтобы покрасоваться перед журналистами и доказать какую-то теорию.
Пока офицеры качали Нестерова на руках, я ушёл в контору. Сел за стол, взял перо и начал писать рапорт. «Довожу до сведения начальства, что 27 августа сего года поручик Нестеров П.Н. без санкции командования совершил полёт, сопряжённый с риском для казённого имущества. Расход горючего составил...»
Перо замерло над бумагой. Я посмотрел в ведомость. Тринадцать рублей пятьдесят копеек. Столько стоил бензин, сожжённый за этот полёт. Вся цена его «эксперимента». Смешная сумма. Но ведь он мог разбить машину! Мог погибнуть! И тогда мне отвечать перед комиссией, почему выпустил аэроплан без положенного допуска.
Рапорт я дописал, но подавать не стал. Решил подождать до утра. Посмотреть, что скажет начальство.
Начальство сказало много чего. В «Биржевых ведомостях» промелькнуло сообщение, что Нестерову грозит тридцать суток ареста за риск казённым имуществом. Командир роты вызвал поручика для объяснений. Кто-то из штабных офицеров написал в газету, что «рисковать жизнью ради трюка бессмысленно» и что смельчак «заслуживает полного порицания».
Читая эти слова, я кивал. Именно так я и думал. Авантюрист. Нарушитель устава. Пусть посидит под арестом, подумает о своём поведении.
Через двенадцать дней пришла телеграмма из Парижа.
Какой-то француз по фамилии Пегу повторил мёртвую петлю. Только он, в отличие от Нестерова, заранее договорился с газетчиками и устроил из этого представление. И вдруг вся Европа заговорила о приоритете. Кто первый? Русский или француз?
Нестерова выпустили из-под ареста. Не через тридцать суток. Через двенадцать дней. Газеты захлебывались от восторга. Киевское общество воздухоплавания объявило о награждении героя золотой медалью. Сам профессор Жуковский прислал поздравительную телеграмму. Оказалось, что «трюк» доказал важнейший принцип аэродинамики. Теперь пилоты смогут выходить из любых опасных положений. Это переворот в авиации.
Я достал свой рапорт из ящика стола и долго смотрел на него. «Риск казённым имуществом». Тринадцать рублей пятьдесят копеек. Подал бы я эту бумагу, и что? Добавил бы Нестерову неприятностей? Испортил бы карьеру человеку, которого теперь называют гением?
Рапорт я не сжёг. Спрятал подальше. На всякий случай.
Через год началась война. Нестеров, уже штабс-капитан и командир авиационного отряда, отбыл на фронт. Я слышал, что он летал каждый день. Что австрийцы объявили награду за его голову. Что у него были два аэроплана: штатный «Ньюпор» и подаренный за петлю «Моран».
В сентябре четырнадцатого мне рассказали, как он погиб.
Австрийский разведчик кружил над нашими позициями, и ничем его было не достать. На аэропланах тогда ещё не ставили пулемётов. Нестеров взлетел, догнал врага и ударил его своей машиной сверху. Колёсами по крылу. Первый воздушный таран в истории. Австриец рухнул. Но и «Моран» Нестерова не выдержал удара.
Штабс-капитану было двадцать семь лет. После него остались жена и двое детей. Мальчик трёх лет и девочка пяти.
Много позже, когда война кончилась и мир перевернулся с ног на голову, я снова оказался в Киеве. На том месте, где когда-то стоял Сырецкий аэродром, теперь строили дома. Но память осталась. Улицу назвали именем Нестерова. Поставили памятник.
Я пришёл к этому памятнику старым человеком. В кармане лежала пожелтевшая бумажка. Ведомость расхода горючего от 27 августа 1913 года. Тринадцать рублей пятьдесят копеек. Так и не выбросил её за все эти годы.
Тогда, в тот душный вечер, я был уверен: поручик совершил преступление. Нарушил приказ. Рискнул казённым добром. Подставил товарищей. Все правила были на моей стороне, весь устав, вся военная дисциплина. А он взял и перевернул аэроплан вверх колёсами, чтобы доказать то, во что сам верил.
Через год он отдал жизнь за Отечество. А я чуть не погубил его карьеру рапортом о тринадцати рублях.
Жалею ли, что не подал ту бумагу? Нет. Благодарю Бога, что хватило ума подождать. Но вот о чём думаю до сих пор. Имел ли офицер право нарушить прямой приказ, если был убеждён, что его открытие спасёт сотни будущих лётчиков? Или устав есть устав, и точка?
А вы бы подписали рапорт на такого человека?
Историческая справка:
- Пётр Николаевич Нестеров (1887–1914) выполнил первую в мире «мёртвую петлю» 27 августа (9 сентября н.ст.) 1913 года над Сырецким аэродромом в Киеве на самолёте «Ньюпор-IV» с двигателем «Гном» (70 л.с.).
- Сам Нестеров оценил риск в 13 руб. 50 коп. (стоимость бензина).
- Ему грозил арест на 30 суток, но выпустили через 12 дней после того, как француз Адольф Пегу повторил петлю (21 сентября 1913).
- В феврале 1914 года Киевское общество воздухоплавания наградило Нестерова золотой медалью.
- 8 сентября 1914 года штабс-капитан Нестеров погиб, совершив первый в истории воздушный таран.
- Основной источник: Энциклопедия Минобороны России (encyclopedia.mil.ru), Википедия, ТАСС.
Данная публикация — художественный рассказ, базирующийся на изучении исторических источников и личных дневников той эпохи. Мы оживляем историю, чтобы она не превратилась в сухую статистику.