Глава 1
Златореченск считался, и по праву, городом дачников. Садовые участки опоясывали его широкой неровной лентой, среди деревьев мостились дачные домики. Они были разные: и маленькие, чуть больше собачьей конуры, и большие двухэтажные, с электричеством и прочими сантехническими удобствами. Чем дальше стояла дача от города, тем было престижнее, а владельцам домов у реки завидовали чёрной завистью все остальные, такого удовольствия лишённые.
С ранней весны и до поздней осени златореченцы бились за урожай, беседы вели исключительно о рассаде и колорадском жуке, хвалились друг перед другом батареями стеклянных банок с маринованными огурчиками и бутылками домашнего кетчупа.
Среди дачников находились и чудаки, которые засаживали землю газонной травой, ставили каркасные бассейны и праздно проводили время, вдыхая дым от жарящихся на мангале шашлыков. Бездельники, смущающие трудяг. Хорошо им смотреть, лёжа в шезлонге, как соседи по даче ползают на четвереньках и выдёргивают сорняки.
У Натальи Николаевны дача появилась перед пенсией. Муж не понимал удовольствия выращивать цветную капусту и помидоры — он любил рыбалку.
— Какая дача? Прости, родная, я не хочу приходить с одной работы и бежать на другую, — говорил он, собирая расползающегося по холодильнику мотыля. — Все выходные я на рыбалке, а ты будешь упрекать меня, что горбатишься на грядках одна.
И Наталья Николаевна знала: если Аркадий сказал, что поедет на рыбалку, то поедет в любую погоду. Для него клёв важнее загибающейся от жука картошки. Стоило приятелю позвонить и сказать: «Лети сюда, Аркадий, здесь клюёт!» — и у мужа в зрачках загорались две маленькие рыбки. Клёв — это магическое для рыбака слово, против него Наталья Николаевна была бессильна.
Мужа она уважала, скандалить не любила, поэтому и дачу купила только овдовев. Повезло найти недорогую и в хорошем состоянии. Шесть соток, кирпичный домик, который требовалось лишь немного подновить: покрасить фасад и полы, переклеить в двух комнатах обои. И ещё купить печь-камин, с ним никакие погодные экзерсисы не страшны.
К середине мая ремонт был закончен. Наталья Николаевна загрузила машину вещами и ящиками с рассадой и переехала на дачу.
***
Наталья Николаевна ужинала на террасе. Радовала глаз слегка поникшая рассада помидоров, перца и баклажанов на грядках. Солнце вальяжно опускалось за крыши дач.
— С покупочкой меня и новосельем! Чтобы сто лет домик простоял, чтобы нашим правнукам достался!
Она легонько прикоснулась чашкой с рисунком женщины, трясущей за шкирку худосочного мужичка, и надписью: «Самой потрясной» к чашке Аркадия Павловича у портрета в фоторамке. Наталья Николаевна смаковала вино и прислушивалась к доносящейся издалека музыке. Наверное, это Татьяна Андреевна, бойкая старушка с тщательно завитыми седыми волосами, включила радио.
Пискнуло сообщение. Наталья Николаевна потянулась за телефоном, сощурилась и со вздохом отложила в сторону: мелкие буквы сливались в непонятные иероглифы.
Сегодня потерялись её очки. Ещё утром они лежали в футляре на столе, а сейчас пропали, как корова языкам слизала. То есть футляр-то был на месте, только пустой, без очков.
— Куда же вы подевались? — недоумевала Наталья Николаевна, заглядывая во все подряд шкафчики и выдвигая ящики.
Очки, понятное дело, не отвечали.
— Шут, шут, поиграй да назад отдай!
Просьба не озоровать действовала раньше безотказно, пристыженный шут возвращал потерянный паспорт или ключи. А в этот раз заигрался очками, и она поняла, что придётся возвращаться в город за запасными «глазами».
Голодные комары стали донимать Наталью Николаевну и, прихватив портрет Аркадия Павловича, она вошла в дом. Там стояло непривычное после городской квартиры молчание. Не ревела в трубах вода, не пели полы у жильцов сверху, снизу не кашлял вечно простуженный сосед, справа не плакали дети. Тишина разбавлялась лишь тиканьем часов.
Наталья Николаевна щёлкнула выключателем. Под потолком вспыхнула лампочка под матовым абажуром, вокруг него начала безумный танец ночная бабочка.
Заняться было нечем, ведь без очков не почитаешь. Оставалось или смотреть сериалы, или глазеть в окно, за которым разливалась темнота.
Наталья Николаевна плотно закрыла занавески и включила телевизор. Какое-то время она развлекала себя фильмом о слепой старушке. Та в любое время года сидела во дворе и, закатив незрячие глаза, давала ценные советы страждущим.
— Тьфу! — плевалась Наталья Николаевна. — Что за ересь: не вешайте исподнее на балконе, иначе муж загуляет. Захочет кобелировать, так не посмотрит, где трусы висят. Правильно я говорю, Аркадий Палыч?
Муж смотрел из рамки с понимаем, значит, соглашался.
— Ну что, Аркадий Палыч, пора на боковую. Запрусь покрепче и лягу в уголок, чтоб никто не уволок.
Наталья Николаевна закрыла дверь на щеколду, переоделась в ночную сорочку и легла, хрустя суставами, в постель под москитный полог, приделанный к деревянному потолку. Комары поняли, что их ловко провели, и раздосадовано заныли снаружи. Новоиспечённая дачница лежала под балдахином, чувствуя себя младенчиком в люльке.
Обычно она проваливалась в дрёму, едва голова касалась подушки, но сегодня сон отчего-то не шёл. Ей чудилось, будто в доме кто-то есть: в тишине явственно скрипели половицы.
— Перепады влажности и температуры. Физика. И ничего сверхъестественного, — сказала Наталья Николаевна, перевернулась на другой бок и вскоре уснула.
***
Она проснулась на рассвете. Выпуталась из балдахина, зевая, натянула халат и вдруг замерла: на нём не оказалось ни одной пуговицы, испарились за ночь удивительным образом.
— Ну надо же, — пробормотала она, — вчера вечером были на месте. Я же не лунатик, чтобы ночью пуговицы срезать.
Пришлось запахнуть халат и повязать поясом от платья.
Наталья Николаевна припомнила, что мастера, которые делали на даче ремонт, жаловались на разные странности: опрокидывалось ведёрко с краской, терялись инструменты и кисти; рабочие куртки, оставленные в доме, после обнаруживались с крепко затянутыми в узлы рукавами.
Наталья Николаевна усмехалась и поддевала ногой пустую пивную бутылку.
— Не с этого ли вам мерещится разное?
— Я вас умоляю! Полторашка на двоих за целый день!
Она плеснула в кастрюльку молоко, собираясь варить кашу, и увидела, как на эмалированном дне сверкнули стёклышки. Наталья Николаевна вытащила очки, отряхнула их и промыла водой.
— Что за наваждение! Наверное, я их туда положила в приступе глубокой задумчивости. Память-то девичья, господи. Тут помню, тут не помню.
Она убрала очки в футляр, спрятала в шкаф, чтобы они снова случайно не потерялись.
До обеда Наталья Николаевна рыхлила землю, поливала высаженную рассаду и в дом зашла только когда проголодалась.
Заглянула в холодильник, разыскивая, чем можно перекусить, и обнаружила, что баночка малинового варенья перевернулась, все полки были перепачканы липким ягодным сиропом, будто кто-то нарочно размазал.
С ворчанием она принялась за уборку, недоумевая, как варенье могло вытечь из-под плотно закрытой крышки. Наталья Николаевна вскипятила чайник, положила в чашку две ложки сахара, отхлебнула и поперхнулась. Чай был не сладкий, а солёно-горький. Вместо сахара в сахарнице оказалась соль.
Она пожаловалась на неприятности Татьяне Андреевне, по-соседски заглянувшей в гости. Дескать, очки теряются, сахар с солью путаются, варенье разливается, пуговицы отрываются. И сами по себе, что характерно.
— В кастрюлю я очки сунуть не могла. В карман могла, в шкаф, но не в кастрюлю.
— Может быть, это дачник шалит? — улыбнулась соседка.
— Какой? Василий Михайлович? Нет его, вчера в город уехал, он тут не ночует.
— Не-ет, я не про Василия Михайловича. Я про домового. В домах — домовой, а здесь — дачник.
— Да ну, глупости, — отмахнулась Наталья Николаевна, — не верю я ни в домовых, ни в твоих дачников.
— Не хочешь домового, тогда называй барабашкой, полтергейстом. Но мне больше нравится домовой. Поселился у тебя домовёнок Кузя, как в мультике. Смотрела?
— А вдруг это приведение? Я с покойным мужем разговариваю, чай с ним пью, телевизор вместе смотрим, — она кивнула на портрет Аркадия Павловича, — всё не так одиноко.
— Не знаю, всё может быть, — пожала плечами Татьяна Андреевна.
Вечером Наталья Николаевна решила провести расследование.
— Если кто-то здесь живёт — предупреждаю: у меня характер выдержанный, нордический, но рука тяжёлая, — сказала она и обвела комнату грозным взглядом.
К вечеру похолодало, и Наталья Николаевна обрадовалась возможности испробовать новую печь. Настоящих дров, берёзовых или хотя бы сосновых, у неё не было, пришлось обойтись разным деревянным хламом: отпиленными сухими ветками и ящиком из-под бананов, оставшимся от прежних хозяев.
Открыв топку, Наталья Николаевна обомлела. Внутри, на чистых шамотных кирпичах, лежали розовые пуговицы от халата.
— Это что такое? — обомлела она.
Позади скрипнула половица. Наталья Николаевна обернулась и успела заметить улепётывающий серый мохнатый комок.
— Брысь! — закричала она, думая, что в дом забрался чей-то кот. Кот с фырканьем метнулся в приоткрытую дверь.
Ночью в доме что-то шуршало и потрескивало. Наталье Николаевне чудилось, что над головой словно кто-то возится и как будто стонет.
«Кошки. Надо убрать лестницу на чердак», — подумала она, засыпая. Совсем рядом над ухом раздался протяжный вздох. Наталья Николаевна оцепенела под одеялом.
— Кто здесь? — сипло спросила она.
Тысячи мыслей зароились в голове, и сердце подпрыгнуло от страха. Ткань балдахина натянулась, как будто кто-то невидимый присел на кровать. Вот тебе и мистические истории, только уже в реальности, а не в телевизоре.
Кто-то чихнул, Наталье Николаевне показалось —совсем как Аркадий Павлович.
— Аркадий, это ты? — спросила она, заикаясь от страха, и услышала после недолгой паузы:
— Я…
