— Ты посмотри, Ксюха, опять этот боров свой внедорожник на нашу щебенку выставил! — отец, Петр Ильич, с размаху грохнул кружкой по столу, так что чай выплеснулся на засаленную скатерть. — Ничего, я завтра в прокуратуру пойду. На тридцать сантиметров забор передвинул, гад. Стервятник!
Я вздохнула, привычно втягивая голову в плечи. Запах дешевого табака, корвалола и вечной, застарелой злобы — это был аромат моего детства. Последние пятнадцать лет жизнь в нашем доме вращалась вокруг одной цели: уничтожить соседа-миллиардера Савельева.
Отец, бывший инженер, а ныне обозленный пенсионер, превратил нашу жизнь в судебный марафон. Каждый сантиметр межи между нашим покосившимся домиком и роскошным поместьем за высоким забором был полит кровью и желчью.
— Пап, ну может хватит? — тихо спросила я, разминая затекшую после смены в школе спину. — Савельев даже не выходит к тебе. Ему плевать.
— Плевать?! — отец побагровел, его вены на шее вздулись. — Да он у меня землю из-под ног ворует! Ты чья дочь вообще? Моя или этого вора? Глазки опустила! Знаю я вас, девок, вам только деньги подавай, как матери твоей покойной!
На мое 25-летие подруга Лорка, любительница всякой эзотерики и хайпа, притащила коробку с ДНК-тестом.
— Ксю, ну прикинь, вдруг ты из этих... из дворян? Или у тебя в роду короли британские? — хохотала она, прихлебывая вино. — Давай, плюй в пробирку, ради прикола!
Я плюнула. Просто чтобы Лорка отстала. Я и подумать не могла, что эта маленькая пластиковая палочка взорвет мою жизнь, как фугас.
Спустя три недели на телефон пришло уведомление. Я открыла файл, стоя в очереди в супермаркете. И мир просто перестал существовать. В разделе «Ближайшие родственники» крупным шрифтом, безжалостно и четко, светилось:
«Отец: Савельев Виктор Аркадьевич. Вероятность: 99.98%».
Пакет с молоком выпал из моих рук, заливая белой жижей пол. Тот самый Савельев. «Боров», «стервятник», «вор», которого мой отец проклинал каждое утро за завтраком, был моим биологическим родителем.
«Ты не мой ребенок!»
Дома меня ждал очередной скандал. Отец сидел над горой судебных бумаг, злобно вычеркивая что-то красным карандашом.
— Пап... — я положила телефон на стол. — Посмотри.
Он долго щурился, вчитываясь в экран. Сначала его лицо стало серым, потом землистым. Он медленно поднял взгляд на меня, и в этом взгляде не было любви. Только холодная, кипящая ненависть.
— Ах ты... — он осекся, захлебываясь словами. — Нагуляла! Мать твоя, подстилка инженерная! Пока я на вахтах вкалывал, она к этому борову за забор бегала?! А я тебя кормил? Я тебе на институт собирал, крохи считал?!
— Папа, успокойся, я сама не знала... — я попыталась коснуться его руки, но он с силой оттолкнул меня.
— Не называй меня так! — заорал он на всю улицу. — Пошла вон! К своему бате папику беги! Пусть он тебя теперь кормит, раз его кровь в тебе течет! Тьфу!
Он схватил мою сумку и швырнул её в открытую дверь. Вещи рассыпались по грязи. Соседи уже прильнули к окнам, жадно впитывая каждое слово. Поселок содрогнулся от новой сплетни.
Ночью шел дождь. Я стояла перед воротами особняка Савельева. Охрана долго не открывала, но когда я показала им тест, они испуганно переглянулись.
Виктор Аркадьевич принял меня в кабинете. Он был в шелковом халате, с бокалом виски. Увидев меня, он не удивился. Он просто горько усмехнулся.
— Пришла всё-таки. А я ждал. Думал, Анька тебе раньше расскажет.
— Вы знали? — я едва держалась на ногах. — Вы знали, что я ваша дочь, и пятнадцать лет судились с моим... с Петром Ильичом за забор?
— Знал, Ксения. — Савельев подошел к окну., Твой «отец», человек тяжелый. Когда Аня забеременела, он её чуть не убил. Он же бесплодный был, понимаешь? И он это знал. Но признать — значило расписаться в своей неполноценности. Он выбрал ненавидеть меня. А я... я давал ему эти суды. Это был единственный способ платить ему за твоё содержание. Я проигрывал ему намеренно, выплачивал штрафы, «компенсации». Эти деньги шли тебе на одежду и учебу.
Я смотрела на него и не видела миллиардера. Я видела человека, который пятнадцать лет играл роль злодея, чтобы его дочь была сыта и имела «официального» отца.
— А этот забор? — прошептала я.
— А забор — это границы его гордости, Ксюша. Каждые десять сантиметров, которые он отсуживал, были его личной победой над моей жизнью. Я позволял ему побеждать.
В этот момент дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Петр Ильич. Он был весь в грязи, с топором в руках. Охрана не успела его перехватить.
— Убью! — хрипел он. — Обоих убью! Продали меня!
Он замахнулся, но вдруг замер, глядя на нас двоих. Мы стояли рядом — одинаковый разрез глаз, одинаковая ямочка на подбородке. Генетика — жестокая штука, её не спрячешь за судебными исками.
Петр Ильич выронил топор. Он опустился на пол и закрыл лицо руками, завыв, как раненый зверь. Всё, чем он жил пятнадцать лет, оказалось ложью. Его ненависть была его единственным смыслом, а теперь она рассыпалась в прах.
Мы разъехались. Петр Ильич уехал в деревню, наотрез отказавшись от любых денег «этого гада». Савельев купил мне квартиру в городе, но мы так и не стали близкими. Слишком много дегтя было в нашей истории.
А я теперь часто проезжаю мимо того самого участка. Забора там больше нет. Савельев снес его на следующий день. Теперь там просто ровный газон, по которому гуляет ветер. Оказалось, что когда исчезает повод для ненависти, людям просто не о чем друг с другом говорить.
