Стук в дверь раздался глубокой ночью. Не настойчивый, не требовательный — скорее умоляющий. Так стучатся, когда не осталось сил стучать громче. Я накинул куртку и открыл дверь. На пороге стоял мой сосед, старый лесник Егорыч, в руках он держал картонную коробку.
— Коля, — сказал он тихо. — Ты ж ветеринар. Посмотри. Не знаю, что с ним делать.
Я заглянул в коробку. Там, на подстилке из мятой газеты, лежал маленький чёрный комочек. Сначала я подумал, что это галка или ворона — слишком мелкий, чтобы быть вороном. Но присмотревшись, увидел характерный массивный клюв и клиновидный хвост. Это был воронёнок, всего несколько дней от роду. Глаза ещё не открылись, тельце розовое, покрытое редкими пучками серого пуха. Одна его лапка была неестественно вывернута, а крыло висело под странным углом.
— Нашли под дубом, — пояснил Егорыч. — Шторм был, ураган. Видать, из гнезда выкинуло. Я думал, мать прилетит — не прилетела. Два дня сидел, пищал. Я уж не выдержал.
— А почему ко мне? — спросил я, хотя ответ знал и так. Я был единственным в округе, кто имел хоть какое-то отношение к ветеринарии. После того как закрыли местную лечебницу, люди возили животных за семьдесят километров. А те, у кого не было машин, просто несли ко мне.
— Ты ж умный, — пожал плечами Егорыч. — И сердце у тебя доброе. Я в тебя верю.
Я взял коробку и прошёл на кухню. Птенец лежал неподвижно, только иногда издавал тихий, похожий на скрип несмазанной петли звук. Я вытащил его, осмотрел. Перелом лапки был серьёзным — кость раздроблена, возможно, навсегда. Крыло тоже было повреждено. Этот малыш никогда не сможет нормально летать. А без способности летать в дикой природе он не выживет и дня.
Я должен был его усыпить.
Взяв в руки скальпель, я посмотрел на крошечное создание. И вдруг оно... потянулось ко мне. Своим кривым, ещё не окрепшим клювом оно потянулось к моему пальцу и, нащупав его, затихло. И издало звук. Не писк, не крик — нечто среднее между мурлыканьем и щебетом. Я опустил скальпель.
— Ладно, — сказал я вслух. — Поживём ещё.
Я назвал его Фениксом. Имя казалось одновременно слишком громким для этого жалкого комочка пуха и слишком правильным. Потому что эта птица должна была возродиться из пепла — из того пепла, в который превратилась её жизнь после урагана.
Теперь я понимаю, что это имя оказалось пророческим.
Первые недели были адом. Феникс требовал кормления каждые два часа, даже ночью. Я смешивал специальную смесь из перетёртых яиц, насекомых и витаминов, которую кормил ему из шприца. Он был жаден, этот маленький чёрт. Открывал свой огромный клюв и требовал ещё, ещё, ещё. А когда наедался, то затихал и издавал тот самый странный звук — нечто среднее между «кхр-кхр-кхр» и «урр-урр-урр». Я потом узнал, что так воронята общаются с родителями, когда они довольны и в безопасности.
Через две недели у Феникса открылись глаза. Я сидел над коробкой и ждал этого момента. Сначала появилась тонкая щёлочка, потом ещё одна. И вот он смотрит на меня. Два чёрных, как ночь, глаза, полные какого-то нечеловеческого любопытства. Он наклонил голову набок — сначала в одну сторону, потом в другую — и издал тот самый звук: «Урр-урр-урр».
— Привет, Феникс, — сказал я. — Добро пожаловать в этот мир.
Он наклонил голову ещё сильнее, словно пытался разглядеть меня под другим углом. И вдруг он... улыбнулся. Я знаю, что птицы не умеют улыбаться. Но он распушил перья на голове, приоткрыл клюв и издал серию быстрых щебечущих звуков. Это было похоже на смех.
С этого момента началась наша дружба.
Феникс рос быстро. Слишком быстро. Через месяц он уже сидел на спинке дивана и наблюдал за мной немигающим взглядом. Его оперение постепенно темнело, приобретая тот самый иссиня-чёрный оттенок, который при определённом освещении отливает фиолетовым и изумрудным. Лапка так и не срослась правильно — он немного прихрамывал, когда ходил, и никогда не мог полноценно опереться на правую ногу. Крыло тоже было повреждено. Он мог взлететь на метр-полтора, но не больше. Феникс был инвалидом. Но он об этом не знал, он был самым счастливым существом на земле.
Феникс обожал играть. Я приносил домой блестящие предметы — монетки, винтики, кусочки фольги — и он хватал их клювом, прятал в своих тайниках. У него их было три: под креслом, за шкафом и в моём старом ботинке, который он присвоил себе. Иногда я находил там совершенно невероятные вещи — мои ключи, зажигалку, однажды даже мои часы. Он воровал их, когда я спал, и утаскивал в своё логово.
Но больше всего Феникс любил сидеть на моём плече. Он взбирался туда каждое утро, как только я садился пить кофе. Тёрся головой о мою щёку, издавая своё «урр-урр-урр». Иногда он забирался мне на голову и начинал перебирать клювом мои волосы, словно выискивая там вшей. Сначала меня это бесило. Потом я привык. Потом я полюбил это.
Он чистил меня. Ухаживал за мной. Потому что я был его семьёй.
Вороны вообще удивительные создания. Многие боятся их из-за чёрного цвета и связывают с чем-то тёмным, мистическим. Но правда в том, что вороны — одни из самых умных существ на планете. Их интеллект сравнивают с интеллектом пятилетнего ребёнка. Они решают сложные задачи, используют орудия труда, помнят лица и способны на эмпатию. А главное — они выбирают партнёра один раз и на всю жизнь.
Феникс выбрал меня.
Я узнал об этом, когда ему исполнилось полгода. В то утро я собирался на работу в своём маленьком кабинете на первом этаже. Феникс сидел на своём обычном месте — на спинке дивана. Когда я взял ключи, он вдруг слетел вниз и запрыгал за мной к двери. Я думал, он просто хочет погулять. Но когда я открыл дверь, он встал на пороге и расправил крылья.
— Ты чего? — спросил я. — Иди домой.
Феникс издал громкий крик. Не то «крра», которым обычно кричат вороны, а что-то более высокое, более настойчивое. И прыгнул на мою ногу. Вцепился когтями в штанину и не отпускал.
Я понял. Он не хотел, чтобы я уходил. Он боялся, что я не вернусь.
— Дурак ты, — сказал я, наклонился и погладил его по голове. — Я вернусь. Обещаю.
Он посмотрел на меня своими чёрными глазами, помедлил секунду — и отпустил. И сидел на пороге, пока я не скрылся за поворотом. А когда я вернулся вечером, он сидел на том же месте. И ждал меня.
Шесть часов. Он просидел там шесть часов. И ждал.
После этого случая я понял, что он не просто мой питомец. Он мой друг, часть моей семьи.
Годы шли. Феникс взрослел, становился всё красивее и величественнее. Его чёрное оперение отливало металлическим блеском, а глаза стали не просто чёрными — они стали умными. Иногда я ловил себя на мысли, что он понимает всё, что я говорю. Не интонацию, не отдельные слова — именно смысл. Я проверял это сотни раз. Я просил его принести какую-то конкретную вещь, и он приносил. Я говорил ему «нельзя» — и он останавливался. Я говорил «иди сюда» — и он прилетал.
Он не был собакой. Он не выполнял команды за еду. Он делал это потому, что хотел. Потому что доверял мне, как и я доверял ему.
Наш дом стал известен в округе. Люди приходили посмотреть на «ручного ворона», который живёт с человеком. Кто-то восхищался, кто-то крутил пальцем у виска, а кто-то откровенно завидовал. Особенно один человек — директор местного зоопарка, Игнат Петрович.
Игнат Петрович был толстым, краснолицым мужчиной с маленькими глазками и вечно недовольным выражением лица. Он дважды приходил ко мне и предлагал продать Феникса.
— Пятьдесят тысяч, — говорил он, поглаживая свой брючный ремень. — Или сто. Называй цену.
— Он не продаётся, — отвечал я каждый раз.
— Глупость, — хмыкал Игнат Петрович. — Это же просто птица. Что в ней такого? Чёрная, каркает, гадит. Идиотизм — держать такую дома.
— Он мой друг.
— Друг? — Игнат Петрович смеялся. — Друг! Смешно. Ты бы лучше бабу себе завёл, а не с птицей возился.
Он уходил, но я знал, что он вернётся. В его глазах горел не просто интерес коллекционера — горела жадность. Он хотел заполучить Феникса. Не для того, чтобы любить. А для того, чтобы посадить в клетку и показывать посетителям. «Ручной ворон — чудо природы!» — такая вывеска на его зоопарке привлекала бы толпы.
Я не знал, насколько далеко он готов зайти. Всё изменилось в ту осень.
Мне позвонили из больницы. Старый друг, профессор биологии, прочитал мои заметки о Фениксе и предложил место в исследовательской группе. Изучение коммуникации врановых — грант, лаборатория, достойная зарплата. Всё, о чём я мечтал. Мне нужно было уехать на полгода. Полгода в другом городе.
— А как же Феникс? — спросил я.
— Возьми его с собой, — ответил профессор. — У нас есть условия для птиц.
Я согласился. Начал собирать вещи, и в этот день Феникс исчез.
Я обошёл весь дом — его нигде не было. Окна были закрыты, дверь заперта. Я проверил все его тайники, заглянул под кровать, перетряс шкафы. Ничего.
А потом я увидел записку, приколотую к холодильнику.
«Извини, Коля. Но мне нужен этот ворон. Забирай его у Игната Петровича. Он сказал, что если я помогу, то даст работу. Я больше не мог. Прости».
Записка была без подписи, но я узнал почерк. Это писала моя соседка, которую я вылечил от пневмонии прошлой зимой. Та самая, которая клялась, что никогда меня не забудет.
Я рванул к зоопарку.
Игнат Петрович встретил меня с улыбкой.
— А, Коля! Заходи. Чай будешь?
— Где Феникс?
— Птица? В вольере. Временном, конечно. Мы строим ему новый, просторный. Скоро будет готов.
— Ты украл его.
— Украл? — Игнат Петрович развёл руками. — Это твоя соседка принесла. Сказала, что ты отдаёшь птицу. Что больше не можешь о ней заботиться. Я поверил. Я же не знал, что ты против.
— Отдай его. Сейчас же.
— Не могу, — покачал головой Игнат Петрович. — Документы уже оформлены. Птица теперь принадлежит зоопарку. Если хочешь, можешь подать в суд. Но я предупреждаю — у меня хорошие адвокаты.
Я сжал кулаки. Хотелось ударить его. Разбить это красное, самодовольное лицо. Но я понимал, что это ничего не даст. Нужно было действовать умнее.
— Я хочу увидеть его, — сказал я. — Хотя бы увидеть.
— Это можно, — кивнул Игнат Петрович. — Пойдём.
Он провёл меня в заднюю часть зоопарка, где стояли старые, давно не используемые вольеры. В одном из них, в углу, нахохлившись, сидел Феникс.
Он был неузнаваем. Его великолепное оперение взъерошено и грязно. Глаза потухли. Он сидел неподвижно, уткнувшись клювом в грудь.
— Феникс, — позвал я.
Он поднял голову. Увидел меня. И издал звук. Тот самый — «урр-урр-урр». Но в нём не было радости. В нём была тоска. Отчаяние. Вопрос: почему ты меня бросил?
У меня потекли слёзы.
— Я вернусь за тобой, — сказал я. — Обещаю.
Я ушёл. Но я знал, что вернусь. Не сегодня, не завтра — но вернусь. И я начал готовиться.
Следующие три месяца я жил как в аду. Я подал в суд, нанял адвоката, собирал доказательства. Игнат Петрович тоже не сидел сложа руки — он завалил суд бумагами, нанял своих свидетелей, которые клялись, что я сам принёс птицу в зоопарк. Дело тянулось медленно. А время шло.
Я каждую неделю приезжал в зоопарк и просил разрешения увидеть Феникса. Игнат Петрович разрешал. Ему нравилось смотреть на мои мучения.
Феникс угасал на глазах. Он перестал есть. Перестал издавать звуки. Сидел в углу своего вольера и смотрел в одну точку. Я приносил ему его любимые игрушки — монетки, винтики, кусочки фольги. Он не обращал на них внимания.
Однажды я пришёл и увидел, что он выщипал себе перья на груди. Грудка была красной, воспалённой. Он наносил себе боль. Потому что физическая боль была легче душевной.
— Ты убиваешь его, — сказал я Игнату Петровичу. — Он умирает.
— Птицы не умирают от тоски, — отмахнулся тот. — Это антропоморфизм. Он просто болеет. Мы дадим ему антибиотики.
— Он болеет, потому что ты отнял его у меня. Мы связаны. Он выбрал меня.
— Чушь, — фыркнул Игнат Петрович. — Птицы не выбирают. Они подчиняются.
Я понял, что словами его не проймёшь. Нужно было действовать.
В ту ночь я вернулся в зоопарк. Перелез через забор, обошёл сторожей, отключил сигнализацию. Я знал это место как свои пять пальцев — я помогал Игнату Петровичу консультировать по содержанию птиц несколько лет назад.
Вольер Феникса был заперт на висячий замок, я взял его наизлом монтировкой.
Феникс сидел в углу, такой же чёрный, как ночь вокруг. Он поднял голову. Увидел меня. И вдруг... закричал. Громко, радостно, пронзительно. Он подпрыгнул, захлопал крыльями, попытался взлететь — но не смог. Лапка подвела, крыло не слушалось. Он упал, но тут же вскочил и запрыгал ко мне.
— Тише, тише, — прошептал я, беря его в руки. — Мы уходим.
Он прижался ко мне. Вцепился когтями в мою куртку. И затих.
Я вынес его через чёрный ход. Мы бежали через парк, через лес, через поле. Феникс сидел у меня на плече, вцепившись в воротник. Он не издал ни звука. Он доверял мне.
Мы добрались до дома под утро. Я закрыл дверь, поставил Феникса на стол. Он осмотрелся, наклонил голову набок и издал тот самый звук: «Урр-урр-урр». И распушил перья.
Он улыбался. Я готов поклясться — он улыбался.
— Дома, — сказал я. — Мы дома.
Игнат Петрович подал в суд. Обвинил меня в краже, в нападении, в порче имущества. Но у меня были доказательства — показания соседки, которая призналась, что Игнат Петрович подкупил её, и записи с камер наблюдения, которые я установил у себя дома, чтобы наблюдать за Фениксом в моё отсутствие. На них было видно, как соседка заходит ко мне с ключами (я давал ей их, когда уезжал, чтобы она кормила Феникса) и уносит его в коробке.
Суд выиграл я. Игнату Петровичу дали условный срок и запретили заниматься животными в течение пяти лет.
А Феникс... Феникс выздоравливал медленно. Перья отросли, но грудку он так и не перестал выщипывать до конца. Наверное, это была привычка, которую не получалось искоренить. Он стал тише, спокойнее. Он больше не воровал мои часы и не прятал их в ботинке. Он просто сидел рядом и смотрел на меня.
Смотрел так, словно боялся, что я снова исчезну.
Прошло ещё пять лет. Феникс старел. Вороны в неволе живут долго — до двадцати, до тридцати лет, но лапка и крыло давали о себе знать. Он всё чаще спал, всё меньше играл. Но каждое утро, когда я садился пить кофе, он взбирался на моё плечо и тёрся головой о мою щёку.
В последний год он почти перестал есть. Я носил его к лучшим ветеринарам, делал анализы, ставил капельницы. Врачи пожимали плечами: старый, изношенный организм. Ничего не поделаешь.
Однажды утром я проснулся и не услышал привычного «урр-урр-урр». Я открыл глаза. Феникс сидел на спинке дивана — на том же месте, где сидел всегда. Но его глаза были закрыты. Он не дышал.
Я подошёл к нему. Погладил по голове. Его перья всё ещё были мягкими. Его клюв всё ещё был тёплым.
— Спи, Феникс, — сказал я. — Спи спокойно.
Я похоронил его под тем самым дубом, где его нашёл Егорыч. Положил в ящик его любимые игрушки — монетки, винтики, кусочки фольги. И одну вещь, которую он особенно любил — мою старую зажигалку, которую я носил с собой двадцать лет.
На могиле я поставил маленький камень. И написал на нём:
«Феникс. Ты научил меня летать».
Прошло много лет. Я состарился, поседел, стал забывать лица и имена. Но я никогда не забывал его. Иногда, когда я сижу на крыльце и смотрю на закат, мне кажется, что я слышу его голос. Тихий, дребезжащий звук, похожий на «урр-урр-урр».
А иногда мне кажется, что я вижу его. Он сидит на ветке старого дуба и смотрит на меня. Смотрит своими чёрными, как ночь, глазами. И улыбается.
Я знаю, что это всего лишь старость и воображение.
Но однажды, когда наступит мой последний час, я закрою глаза — и открою их уже там, где он. И он будет ждать меня. Сидеть на ветке, наклонив голову набок. И издаст тот самый звук: «Урр-урр-урр».
И мы наконец взлетим вместе. Высоко-высоко. Туда, где нет боли, нет страха, нет разлуки. Туда, где есть только любовь.
Добро пожаловать в нашу подборку рассказов о животных.