Запах появился в пятницу вечером — густой, смоляной, с тонкой нотой рыбы. Он просочился сквозь щели в заборе, перелез через штакетник, прокрался в открытое окно кухни и устроился прямо посреди комнаты, как незваный гость, который знает, что его не прогонят.
Николай Степанович Буров стоял у плиты и мешал суп. Он поднял голову, потянул носом и сразу всё понял.
— Опять Палыч, — сказал он в пространство.
Геннадий Палыч — сосед справа — коптил рыбу. Это был ритуал, сложившийся за многие годы и обросший своей мифологией. Каждую вторую пятницу мая, июня и начала июля Палыч ездил на Кривое озеро, возвращался с вёдром карасей и на следующий день устраивал копчение. Самодельная коптильня из старого железного ящика стояла у него в углу огорода, и дым от неё всегда тянуло строго на запад — прямо к Бурову.
Николай Степанович вышел во двор и остановился у забора. По ту сторону стлался светло-серый дым. Слышалось потрескивание щепы и тихое, довольное мурлыканье — Палыч мурлыкал себе под нос, когда был в хорошем расположении духа.
— Геннадий! — позвал Буров.
— А, Коля! — голова соседа появилась над забором. Лицо красное, блаженное, в руке — стакан с чем-то янтарным. — Карась нынче — огонь. Жирный, как никогда. Хочешь — угощу.
— Не хочу, — ответил Буров.
Это была неправда. Он очень хотел. Но между ними стоял забор, и не только деревянный.
История их отношений с Палычем насчитывала лет пятнадцать и напоминала затяжную шахматную партию, в которой никто не хотел ни проигрывать, ни заканчивать. Началось всё с яблони. Палычева яблоня росла у самого забора и каждую осень роняла половину урожая на участок Бурова. Буров яблоки подбирал и молча выбрасывал — из принципа, хотя они были хорошие, антоновка. Палыч знал об этом и обижался. Потом была история с канавой для воды — кто кому перекопал, уже никто не помнил точно, но осадок остался. Потом — шум от болгарки в семь утра субботы. Потом — кот Палыча, который ходил через участок Бурова как через собственный.
Мелочи. Но из мелочей и состоит жизнь на шести сотках.
Буров вернулся в дом. Суп доварился, он поел без аппетита — запах копчения перебивал всё, залезал в тарелку, путался под ногами. После ужина Николай Степанович сел на крыльцо и стал смотреть, как темнеет небо над садом.
Запах никуда не делся. Он сделался гуще и слаще — значит, щепа сгорела и пошёл основной дым. У Палыча была своя технология: сначала ольха, потом немного вишнёвой щепы для аромата. Буров знал это, хотя никогда не спрашивал. Просто за пятнадцать лет научился читать дымы, как другие читают книги.
Он сидел и злился. Злился спокойно, без горячности — так злятся только на то, с чем давно смирились, но признавать этого не желают.
В девять вечера скрипнула калитка у Палыча, послышались голоса — пришли зятья, двое, оба громкие. Потом зазвякали стаканы, кто-то засмеялся. Запахло ещё сильнее — видимо, коптильню открыли, достали рыбу, разложили на газете.
Буров встал, зашёл в дом и лёг спать.
Проснулся он в три ночи. Лежал и смотрел в потолок. В комнате всё ещё стоял призрак дыма — нежный, почти неуловимый. И Николай Степанович вдруг с ясностью, которая бывает только в три ночи, подумал: последний раз он ел копчёного карася лет восемь назад. Сам коптил, ещё когда жена была жива. Лариса любила — с хлебом, с зелёным луком, с рюмкой холодной водки.
Он долго лежал и думал об этом.
Утром, в субботу, Буров встал рано, сходил в магазин, купил хлеб и зелёный лук. Потом постоял у забора минут десять — просто так, ни о чём. Потом вздохнул и постучал по доске.
— Палыч!
Тишина. Потом шорох, кряхтение.
— Чего?
— Угостишь всё-таки?
Долгая пауза. Потом голова над забором — всклокоченная, со следами подушки на щеке.
— Вчера надо было говорить, — произнёс Палыч. Но в голосе не было торжества. Просто факт.
— Вчера не хотел.
— А сейчас хочешь?
— Сейчас хочу.
Палыч пожевал губами, посмотрел куда-то в сторону сада.
— Оставил немного, — сказал он наконец. — Заходи с той стороны.
Буров обошёл забор. Они сели на лавку у коптильни — холодной уже, остывшей за ночь. Палыч принёс рыбу на газете, хлеб, лук. Налил в два стакана что-то из непрозрачной бутылки. Карась был тёмно-золотой, со спёкшейся корочкой, и пах так, что у Бурова свело скулы.
Они ели молча. Потом Палыч сказал:
— Кривое нынче мелкое стало. Рыбы меньше.
— Слышал, — ответил Буров.
— Яблоня у меня засыхает. Та, у забора.
— Вижу.
Помолчали ещё. Где-то за садами пел соловей — поздно для соловья, почти лето.
— Хороший карась, — сказал Буров.
— Хороший, — согласился Палыч.
Больше они ни о чём не говорили. Сидели, ели рыбу, смотрели, как утро разгорается над крышами. Забор стоял на месте. Но дым, который пятнадцать лет летел с запада, сегодня почему-то пах по-другому.
Или просто Буров наконец перестал морщиться.