Девяностые научили меня одному железобетонному правилу: абсолютная финансовая власть совершенно не обязана носить малиновый пиджак и золотую цепь толщиной с якорную.
Иногда эта власть передвигается на служебной «четверке» и носит скромное драповое пальто фабрики «Большевичка».
Мы с коллегой Любой были именно такой скрытой угрозой.
Наш директор отправил нас на священную миссию — купить ему от лица коллектива солидный подарок в новый кабинет. Бюджет не ограничивал.
На дне старенькой Любиной сумки, сшитой из грубого дерматина, лежал увесистый кирпичик американской валюты. С такой суммой в те годы можно было купить полрайона.
Но нам требовался антиквариат.
Мы толкнули тяжелую дверь элитного салона. Внутри царил полумрак, пахло дорогим воском, тикали маятники. И там была она. Продавщица.
Назовем ее Изольдой.
Башня пергидролевых кудрей и макияж такой агрессивной боевой раскраски, что индейцы апачи нервно курили бы в сторонке от зависти.
Изольда просканировала нас от макушки до пят. Наш внешний вид не сулил ей ни процента с продаж, ни радости в жизни.
Я прекрасно знаю эту человеческую породу. Такие особи виртуозно паразитируют на чужой деликатности, искренне принимая вежливость нормальных людей за слабость.
Мы поздоровались.
Изольда продолжила полировать витрину длиннющим ногтем, смотря сквозь нас, словно мы — досадная пыль на ее хрустальном горизонте.
— Девушка, — позвала Люба, — покажите, пожалуйста, вон тот бронзовый письменный прибор с лошадьми.
Изольда медленно перевела на нас взгляд. На ее лице читалась вселенская скорбь по нашей финансовой несостоятельности.
— Женщина, это поздний ампир. Он требует дворцового интерьера и безупречного вкуса. Вам лучше посмотреть уцененные сувениры у выхода.
Я сделала шаг вперед. Терпеть высокомерие от девиц, путающих работу в престижном магазине с личным дворянским титулом, я не собиралась.
— Если это ампир, то я — Майя Плисецкая, — громко парировала я.
— Это массовое каслинское литье пятидесятых годов. Грубые швы на подставке и заводское клеймо, которое вы даже не удосужились повернуть к стене.
Изольда дернулась. Бархотка для пыли с позором шлепнулась на пол.
Она заморгала густо накрашенными ресницами, словно сова, внезапно ослепленная дальним светом фар.
Но мелкие хищники не извиняются. Они идут напролом.
— Какая разница, какой год! — взвизгнула она. — Здесь всё стоит столько, сколько вы за десять лет не заработаете! Искусство нужно чувствовать! Вон та картина — поздний реализм. Требует утонченного взгляда, а не ваших мещанских придирок!
Я с интересом прищурилась на пейзаж.
— Поздний реализм подразумевает элементарное знание анатомии. А у вашей гнедой лошади на левой ноге прорисован лишний сустав. Это любительская мазня человека с очень плохим глазомером.
Девица отшатнулась, задев бедром столик. Тяжелый глянцевый каталог с грохотом рухнул на паркет.
Она уставилась на непропорциональную лошадь, будто грибник, случайно наступивший в лесу на медвежий капкан.
— Мы выбираем подарок директору, — ледяным тоном продолжила Люба.
— Ваш директор заведует складом металлолома? — Изольда перешла в визгливую контратаку. — Вы своим присутствием портите мне элитную ауру салона! Нищета...
— Девушка, энергия никуда не исчезает, — ласково сообщила я. — Ваша энергия пещерного хамства сейчас рискует перейти в форму грандиозного скандала.
И тут массивная дверь подсобки распахнулась.
В зал стремительно вышел импозантный мужчина. Очки в тонкой оправе, идеальный пиджак. Владелец магазина.
— Элеонора, что за шум? — нахмурился он.
Наша Изольда-Элеонора мгновенно сменила агрессивный оскал на сиропную улыбочку:
— Эдуард Маркович, дамочки просто зашли погреться. Я им деликатно объясняю, что наш эксклюзивный ассортимент им совершенно не по карману.
Люба молча расстегнула сумку. Внутри ровными зелеными рядами лежали пачки долларов.
Она достала одну и небрежно похлопала ею по ладони.
— Здравствуйте. Мы представляем крупный промышленный холдинг. Бюджет на подарок руководителю не ограничен. Но мы уходим.
Интеллигентный Эдуард Маркович стремительно побледнел. Он перевел потрясенный взгляд с нашей простецкой одежды на толстую пачку валюты.
— Уходите? Но почему? У нас потрясающий выбор, я лично всё покажу!
— Потому что ваш консультант ясно дала понять, что мы рылом не вышли делать здесь покупки, — чеканя каждое слово, ответила я.
— Мы оставим деньги там, где клиентов не оценивают по бирке на пуховике. Всего хорошего.
Люба небрежно бросила деньги обратно. Звук закрывающейся молнии прозвенел в гулком салоне, как резкий щелчок взводимого курка.
То, что произошло дальше, было музыкой.
Интеллигентный владелец багровел на глазах. Он повернулся к своей элитной сотруднице и выдал такой эталонный, уничтожающий разнос, от которого вянут комнатные растения.
— Ты... — задыхаясь от ярости, прошипел он. — Ты только что своими руками вышвырнула полугодовую выручку! Вон отсюда! Уволена за саботаж бизнеса, без выходного пособия!
Спесь слетела с Элеоноры в одну секунду. Гордая фифа сжалась в жалкий комок.
Она бросилась к нам, заламывая руки с идеальным маникюром, заглядывая в глаза.
— Женщины... миленькие! Простите меня! Я не со зла! Пожалуйста, не уходите, купите что-нибудь, он же меня на улицу выкинет!
Это был момент, когда человек, еще минуту назад упивавшийся своей мнимой властью, с размаху падает на самое дно вырытой им же ямы.
Мне не было ее жаль. Зло, даже такое мелкое и бытовое, обязано получать по зубам. Иначе оно решит, что безнаказанно.
Я посмотрела в ее бегающие, полные паники глаза, взялась за ручку двери и произнесла:
— Знаете, Элеонора, древнегреческий философ Зенон учил, что природа дала нам два уха и всего один рот, чтобы мы больше слушали и меньше болтали. Тот, кто грубо нарушает эту пропорцию, всегда платит очень высокую цену.
Мы шагнули улицу, плотно закрыв за собой дверь.