В Джамбуле её знали как тихую свинарку Лену Михненко, немолодую, молчаливую, с чудным акцентом. Соседи думали, что она из обрусевших немок, мало ли таких после войны.
Никто не догадывался, что эта женщина с потрескавшимися руками родилась в варшавской тюрьме, выросла в Париже, а по-русски заговорила только в двадцать три года, когда капитан НКГБ на допросе спросил, кто её отец.
Мать попала в лагерь на восемь лет, дочь отправили в казахскую ссылку. Обе отвечали за человека, который к тому времени уже двенадцать лет лежал в ячейке парижского колумбария.
Осенью 1922 года Нестора Махно и его жену Галину Кузьменко (настоящее имя которой, к слову, было Агафья) арестовали по обвинению в подготовке мятежа в Восточной Галиции.
Обвинение рассыпалось, суд их потом оправдал, но 30 октября Галина родила дочь прямо в тюрьме. Девочку назвали Еленой, а в семье стали звать Люси, на французский манер, потому что семья уже тогда смотрела в сторону Парижа.
До Парижа, правда, добирались через Данциг и Берлин (в Данциге батьку схватили советские агенты и попытались вывезти в Берлин, но ему удалось бежать, а вот Галине с младенцем пришлось ехать дальше одной).
К лету 1926 года семья наконец осела в Венсене, пригороде Парижа, на улице Жарри, дом 18. Квартира была крохотная, денег почти не было. Нестор Иванович пробовал работать токарем на заводе «Рено», но раненая нога не давала стоять у станка, потому что осколки разрывной пули так и сидели в кости правой лодыжки.
Он перебивался столяркой и малярничал, а от полного безденежья даже плёл домашние тапочки (каково для человека, который командовал пятидесятитысячной армией!). Галина стирала бельё в пансионе для девочек русских эмигрантов.
Люси тем временем росла парижанкой. Говорила по-французски и немного по-немецки, а русский она понимала с трудом. Об отце знала только то, что мать рассказывала, мол, он был учителем в России, попал в тюрьму при царе, потом уехал.
Елена потом на допросе в Киеве повторит это почти слово в слово «из рассказов матери мне известно, что мой отец из России, до революции был учителем».
Не врала, читатель, она правда не знала.
Шестого июля 1934 года Нестор Махно угас в парижской больнице для бедняков. Хроническая болезнь костей не отступила; ему удалили два ребра, но врачи были бессильны.
В сорок пять лет от батьки осталась только урна с пеплом в ячейке 6685 на парижском Пер-Лашез.
Люси на тот момент было двенадцать. Отца она запомнила плохо: больной и хромой человек в тёмной квартире на окраине Венсена, молчаливый, пахнущий лекарствами.
Галина, потеряв мужа, хваталась за всё подряд, перестирала пол-Парижа, а ещё шила в сапожной мастерской; государство платило ей пособие по инвалидности, но этих франков хватало разве что на багет и маргарин.
Париж под немцами совсем обнищал, и восемнадцатилетняя Люси решилась, уехала одна в Берлин. Устроилась на фабрику «Сименс», проверяла продукцию на брак, потом закончила курсы, стала чертить и переводить с немецкого. Галина потянулась следом.
Где-то в эти годы Елена получила немецкие документы, и в графе «фамилия» появилось слово «Михненко» (просто переиначенная отцовская фамилия, звучит по-другому, а суть одна). Это, если хотите, было первое отречение, хотя сама она вряд ли думала об этом в таких словах.
Победный май 1945 года мать и дочь встретили в Берлине, в районе Митте, а в августе к ним пришли.
Из обвинительного заключения:
«Оперативной группе НКВД района Митте-Берлин стало известно, что в г. Берлине проживают жена и дочь известного руководителя анархистских банд на Украине Махно Нестора».
Подполковник Нерядов допрашивал мать; с дочерью работал капитан Козлов.
Девятого января 1946 года Козлов задал Елене вопрос:
— Как правильно ваша фамилия?
Она ответила с заметным французским акцентом:
— Правильная фамилия моя - Махно.
Её этапировали в Киев, в Лукьяновскую тюрьму, бросили в камеру к заключенным. Одна из сокамерниц, узнав фамилию, прищурилась:
— Того самого бандита?
Елена ударила её. Она сама потом вспоминала: «О роли своего отца в вашей истории я во Франции совсем не знала. Когда меня поместили в киевскую тюрьму, одна сокамерница спросила, что, того самого бандита? Я оскорбилась и ударила её».
Галина Кузьменко на суде держалась спокойно:
«Я не признаю себя виновной в том, что в эмиграции якобы занималась активной антисоветской деятельностью, так как этого не было».
Елена тоже не признала вины. Это не помогло ни той, ни другой. Восемнадцатого августа 1946 года Особое совещание при МВД вынесло приговор:
Галине - восемь лет исправительно-трудовых лагерей (Дубравлаг, Мордовия), Елене - пять лет ссылки в Джамбул.
Читатель, надеюсь, заметил формулировку обвинения: «являясь дочерью руководителя банд на Украине». В этих словах нет ни «совершила», ни «участвовала», зато есть «являясь дочерью».
Женщину, которая родилась за границей, никогда не была советской гражданкой, по-русски едва изъяснялась, наказали за родство с человеком, ушедшим из жизни за двенадцать лет до её ареста.
В Джамбуле было грязно и пыльно. Первое время Елена таскала грязные тарелки в привокзальной забегаловке, потом мыла котлы в железнодорожной снабженческой конторе, потом её отправили свинаркой в колхоз (парижанка, говорившая на трёх языках, и свиньи в казахской степи).
Она слегла с изнуряющей инфекцией. В больницу к ней ходил один знакомый сапожник, приносил еду, а когда Елена выписалась, выяснилось, что добрый человек распродал всё, что у неё оставалось, и гостинцы покупал на её же деньги.
Елена осталась без вещей и без гроша. Выпрашивала у паровозных бригад уголёк, чтобы протопить комнату. В письме матери от 25 апреля 1950 года она жаловалась (орфография сохранена):
«Работа была тяжёлая на заводе... это не в моих силах, и я так летом ели выдержала, а в холод раздетой никак невозможно».
Она пыталась устроиться на курсы, подать документы в институт, но ей отказывали. Везде спрашивали анкету, а в анкете стояло то, чего нельзя было зачеркнуть. Но Елена оказалась упрямой (от батьки, видно, хоть что-то унаследовала).
Она подавала документы снова и снова, пока однажды кто-то не обратил внимания на фамилию. Она окончила вуз и получила диплом инженера. О том, чья она дочь, Елена больше не говорила ни соседям, ни даже мужу-лётчику, за которого потом вышла замуж.
В мае 1954 года на вокзале Джамбула Елена встретила мать. Восемь лет Дубравлага и девять месяцев задержки сверх срока (ждали, пока дочь напишет заявление, что берёт мать на иждивение). Галина потом рассказывала, что они долго стояли друг напротив друга и не понимали, кого видят, до того обе изменились за эти годы.
Через несколько лет к ним наведался из Москвы писатель Сергей Семанов, собиравший материал для книги «Под чёрным знаменем». Он нашёл мать и дочь в глинобитной халупе на самом краю города и потом написал, что жилище было тесным и бедным.
Разговора по душам не получилось, потому что Елена отвечала сухо и коротко, а Галина просидела молча, то ли не хотела говорить, то ли уже не могла.
Замужем, как я выше написал Елена была за отставным лётчиком гражданской авиации, а вот детей заводить отказалась, и объясняла это так: «Детей я не хотела. Плодить нищих? И чтобы у них была моя судьба?»
Галина ушла весной 1978-го, и дочь устроила её последний покой здесь же, в Джамбуле.
Реабилитацию Елена Михненко дождалась только 28 ноября 1989 года. Ей к тому времени исполнилось шестьдесят семь. Бумага из прокуратуры УССР пришла по почте, как квитанция за электричество.
Через три с небольшим года, 16 января 1993-го она ушла следом. Её положили рядом с матерью, в том же городе, из которого она так и не уехала.
Отец остался в Париже на Пер-Лашез, дочь лежит в казахском Таразе, бывшем Джамбуле. Между ними четыре с половиной тысячи километров. Так они и не встретились.