Подобный упрек мать Лены выдала незадолго до застолья, стоя над кухонным столом и помешивая оливье ложкой, которую тут же облизывала и снова опускала в общую салатницу. Прямо у меня на виду, без малейшего смущения. Меня аж передернуло от брезгливости. Она ведь искренне считает, что для своих можно и так, без церемоний. Выходит, чтобы есть с ее обслюнявленной ложки, я достаточно родной. Жаль только, что на этом мое родство обычно и заканчивается.
Меня зовут Андрей, мне тридцать восемь, и я уже третий час торчу на балконе, курю одну за другой и печатаю этот текст с телефона. Жена спит. Или старательно делает вид, что спит, отвернувшись к стене. Тёща уехала час назад. Праздник окончен. Не знаю, правильно ли я поступил. Но я это сделал.
Ладно. По порядку.
Мы с Леной живем в однокомнатной квартире в Мытищах. Сорок один квадрат. Снимаем, отдаем тридцать восемь тысяч в месяц, плюс коммуналка зимой сжирает под семь тысяч. У Лены есть мать — Галина Петровна. Шестьдесят два года, пенсионерка, живет одна в двушке в Королёве. Муж умер девять лет назад, за год до нашей свадьбы. И с того самого момента я, по какой-то незыблемой внутренней логике Галины Петровны, обязан был стать ей сыном. Не зятем. Не мужем ее единственной дочери. А именно сыном. Чтобы я принадлежал ей от и до.
Я ведь не урод какой-то. По крайней мере, мне так кажется. Я исправно вожу ее в поликлинику, когда Лена на смене. Я сам поставил ей смеситель на кухне — вызванный сантехник запросил четыре с половиной тысячи, я сказал «сделаю сам», два вечера пролежал под раковиной, содрал кожу на пальце до самого мяса, но всё починил. Я каждый месяц перевожу ей на карту три тысячи, хотя мы сами к двадцатому числу стабильно уходим в жесткий минус. Я делаю абсолютно всё, что должен делать адекватный мужик для матери своей жены.
Но я не могу называть ее мамой.
Не могу — и всё тут. Как отрезало.
У меня есть своя мама. Она живет в Саратове. Мы созваниваемся по воскресеньям. Она ни разу в жизни не попросила Лену называть ее мамой. Ей подобное даже в голову не приходит. Говорит в трубку: «Передавай Леночке огромный привет» — и на этом точка.
А Галине Петровне не сдался мой привет. Ей жизненно необходимо, чтобы я сел за стол, преданно заглянул в глаза и сказал: «Мам, передай салат». И чтобы не из вежливости, а по-настоящему, от души. Она любую фальшь считывает мгновенно. Когда я обращаюсь к ней «Галина Петровна», у нее моментально на лице включается режим великомученицы. Вся ее показная теплота испаряется в секунду. Как будто я при всех отвесил ей звонкую пощечину. И Лена потом ходит с таким выражением лица — знаете, когда человек не злится, а просто смертельно устал от тебя, словно ты методично вытягиваешь из него все жилы.
Всё это началось еще на свадьбе. Галина Петровна встала с бокалом полусладкого — я прекрасно помню этот момент, потому что она явно играла на публику, — и произнесла: «Андрюша, теперь у тебя две мамы. Я же вижу, как ты счастлив обрести настоящую семью». Гости радостно захлопали. Я натянул улыбку. Никакого счастья я, разумеется, не испытывал. Но послушно кивнул — свадьба всё-таки, люди смотрят, деваться абсолютно некуда.
Через полгода наступил Новый год. Приехали к ней в Королёв. Стол накрыт: белая накрахмаленная скатерть, парадный хрусталь из серванта, селёдка под шубой на длинном блюде с золотой каймой. Всё предельно торжественно. Галина Петровна пододвинула ко мне тарелку: «Ешь, сынок». Я ответил «спасибо». Не «спасибо, мам». Просто — спасибо.
Она промолчала.
А позже, пока они вдвоем мыли посуду, я услышал голоса с кухни. Она выговаривала Лене, полушёпотом, но ровно так, чтобы я гарантированно всё расслышал: «Я к нему со всей душой, "сынок", а он мне как чужой бабке отвечает. Никакой семьи у нас нет, я для него просто бесплатная прислуга».
Лена потом выговаривала мне в машине: «Ну что тебе стоит? Одно короткое слово. Ей же так приятно будет».
А мне — нет. Мне будет тошно. Не от нее. От самого себя. Потому что это откровенное вранье. И она это вранье распознает в ту же секунду. И оскорбится в три раза сильнее. Потому что фальшивое «мама» бьет больнее, чем честное «Галина Петровна».
(Или я действительно перегибаю палку? Скажите прямо, что я упрямый козел. Может, так оно и есть. Может, обычные люди просто произносят это слово и совершенно не парятся.)
Дальше — каждый семейный праздник превращался в изощренный экзамен. День рождения Галины Петровны в марте. Через три дня — Восьмое марта, еще один мучительный заход. Следом майские праздники — обязательный стол, запеченное мясо, салаты в хрустальных вазочках. Мы приезжаем. Садимся. И начинается спектакль.
Она накрывает на стол так, словно принимает строгую государственную комиссию. Три вида салатов, горячее, пышный пирог с капустой, нарезка — сыр и колбаса, и всё это подается с таким торжественным видом, будто мы на правительственном приеме. Она расставляет тарелки строго по линеечке, зовет нас и усаживается во главе стола. И ждет.
Ей плевать на эти салаты, ей нужна словесная дань уважения. Вот, например, в марте, на свой день рождения, она подняла рюмку: «Ну, дети мои». Лена радостно подхватила: «С днём рождения, мамочка!» Я добавил: «С днём рождения, Галина Петровна. Крепкого здоровья вам». Нормально сказал. Без всякого подвоха. Абсолютно искренне.
Она со стуком поставила рюмку на стол. Не выпив ни капли.
«Галина Петровна, — повторила она моим голосом, откровенно передразнивая. — Восемь лет прошло. А всё Галина Петровна».
Лена под столом отчаянно вцепилась мне в колено. Я прекрасно знаю, что означает этот жест: молчи, не порти момент, просто скажи то, что она хочет услышать.
Я сказал: «Я вас очень уважаю. Вы же это знаете».
«Уважаю, — процедила она. — Я тебе что, завуч в школе? Я мать твоей жены».
Вот именно, подумал я.
Озвучивать очевидное не имело смысла. Взял вилку. Принялся за еду. Упорно смотрел в свою тарелку. Галина Петровна выпила молча. Лена весь оставшийся вечер со мной не разговаривала. В машине по пути домой — тоже. Три дня тяжелого молчания. Потом — снова всё вошло в привычную колею.
До следующего застолья.
И вот сегодня этот день настал.
Принимали гостей у себя. Не у неё — у нас, в тесной однушке. Пасха. Я два дня стоял у плиты. Совершенно один. Лена работала до девяти вечера, приходила домой и просто падала без сил. Я сходил в супермаркет: купил курицу, картошку, морковь, банку горошка, майонез, хлеб, пачку сливочного масла и десяток яиц. Яйца красил луковой шелухой — моя мама из Саратова по телефону подробно диктовала, сколько минут держать их в кипятке, а я старательно записывал инструкцию на обрывке квитанции за свет. Испек кулич из готового теста, взятого в магазине у дома. Он предательски подгорел с одного бока. Но всё-таки поднялся. Не шедевр кулинарии, конечно, но на стол поставить не стыдно.
Накрыл на стол. Скатерти у нас нет — расстелил клеёнку, белую, с мелкими нелепыми цветочками. Расставил тарелки. Четыре штуки: для нас с Леной, для Галины Петровны и двоюродного брата Лены Серёги, который заявился с полуторалитровой пластиковой бутылкой пива и большой пачкой чипсов, потому что Серёга — это Серёга, от него другого не ждешь.
Галина Петровна вошла в кухню. Окидывающим взглядом прошлась по комнате. По столу. По клеёнке. Провела по ней указательным пальцем — медленно, словно проверяя, нет ли где пыли. Ничего не сказала. Достала из своего пакета кулич — высокий, пышный, с идеальной белой глазурью и яркой цветной посыпкой. Водрузила его ровно в самый центр стола.
Мой кулич сиротливо стоял сбоку. Кривой, подгоревший, в два раза меньше. Рядом с ее роскошным куличом он выглядел как жалкая пародия.
Я посмотрел на эту картину и подумал: вот и вся расстановка сил.
Сели. Я достал из холодильника коньяк, Серёга открыл свое пиво. Наполнили рюмки. Галина Петровна подняла свою и повернулась всем корпусом ко мне. Не к Лене. Не к Сереге. Исключительно ко мне.
«Андрей. Скажи мне честно. При всех. Ты считаешь меня своей семьей или нет?»
Серега поперхнулся пивом. Лена со звоном опустила вилку на фаянсовую тарелку.
Я молчал. Десять секунд. Пятнадцать. Смотрел на стол. На нашу клеёнку с дурацкими цветами. На свой кривой кулич. На её нарядный кулич с глазурью. На яйца, которые я два часа кропотливо красил по маминому рецепту. На тарелки, которые вчера перемыл на два раза, чтобы не осталось ни единого развода. На свои руки — содранная кожа на пальце так и не зажила до конца.
И мне стало невыносимо стыдно. Но не за то, что я не выдавливаю из себя слово «мама». А за то, что она сидит здесь, в нашей тесной съемной однушке, за этой убогой клеенкой, и отчаянно выпрашивает у меня любовь одним-единственным словом. И я физически не могу ей его дать. Не потому что мне жалко. А потому что это слово по праву принадлежит моей матери.
Глупая, выматывающая ситуация. Ей больно от того, что я не могу переступить через себя. Мне тошно от этих постоянных допросов. А хуже всего Лене, совершенно не заслуживающей того, чтобы каждый раз мучительно разрываться между нами.
Я поставил рюмку обратно на стол.
«Галина Петровна, — сказал я. Спокойно. Без злости. Без малейшего нажима. — Вы мне не мама. У меня есть своя мама. Но я два дня готовил этот стол специально для вас. Я красил эти яйца по рецепту своей мамы, чтобы вам было приятно здесь сидеть. Я каждый месяц перевожу вам деньги. Я чинил вам кран. Я вожу вас к врачу. И я делаю это не потому, что меня кто-то заставил или обязал. Я делаю это, потому что вы — мать Лены. И этого вполне достаточно, чтобы искренне заботиться о вас. Но называть вас мамой я не стану. Потому что это будет неправдой. И вы первую же эту фальшь почувствуете. И вам станет еще больнее».
Серёга молча налил себе еще и залпом выпил.
Галина Петровна поставила свою рюмку. Не пригубив. Резко встала. Пошла в прихожую. Лена кинулась за ней. Я сидел на месте и отчетливо слышал из коридора: «Мам, подожди, мам, ну пожалуйста...» — «Всё предельно ясно. Я чужая. Я всё поняла». — «Мам, он совершенно не это имел в виду!» — «Именно это. Именно».
Хлопнула входная дверь.
Лена вернулась на кухню. Встала в проеме. Глаза мокрые, покрасневшие от слез. Смотрит на меня в упор.
«Ты доволен?»
«Нет».
Она развернулась и ушла в комнату. Легла на кровать, отвернувшись лицом к стене.
Я молча убрал со стола. Переложил остатки салата в пластиковый контейнер, плотно закрыл крышкой и убрал в холодильник. Вымыл тарелки — все четыре. Тщательно протер стол. Серёга испарился ещё до того, как Галина Петровна успела застегнуть пальто, — невнятно буркнул «ну, с праздником» и боком проскользнул мимо неё в подъезд.
На столе остался стоять мой кривой кулич. Свой, нарядный, она забрала с собой.
Я вышел на балкон. Закурил. Набрал номер Галины Петровны. Длинные гудки. Не берет трубку. Отправил сообщение в мессенджере: «Простите, что испортил вам праздник. Я не хотел вас обидеть. Но я не умею говорить неправду». Две серые галочки. Сообщение не прочитано.
Мне тридцать восемь лет. Я сижу на балконе чужой съемной квартиры и чувствую себя одновременно абсолютно правым и бесконечно виноватым. Потому что я прекрасно понимаю: она не плохая. Она просто одинокая стареющая женщина. Ей шестьдесят два, муж давно умер, единственная дочь живет в другом городе. Приходит зять — вроде адекватный мужик, помогает, чинит, возит по больницам, переводит деньги. Но упорно не называет ее мамой. Для нее это значит только одно: не принял в семью. Не впустил в сердце.
А я и не закрывался от нее. Я просто физически не могу открыть ту дверь, которой в моей душе попросту нет.
Докурил сигарету. Зашёл обратно на кухню. Сел на табуретку. Посмотрел на стол: клеёнка в цветочек, хлебные крошки и мой кривой, подгоревший кулич. Отрезал себе солидный кусок. Откусил.
А вкусный, кстати, получился.