Вещи, что помнили детство
Что вы помните из вещей, тех что окружали вас в детстве?
Мне больше всего запомнилось зеркало — метровое, в деревянной резной раме. Его прикрепили к стене под наклоном: так любой, кто смотрелся в него, видел себя полностью. Рядом стояла металлическая кровать с сеткой — на ней было так здорово прыгать!
Пуховые перины лежали, будто снежные барханы, — их приходилось взбивать. Помните сказку «Мороз Иванович», где девочка взбивала перины? Вот точно так же было и у нас: пух и перья летели в воздух, а перины становились мягкими — в них можно было провалиться, как в облако.
Подушки тоже были пуховые, огромные. Сейчас у всех подушки маленькие, а тогда подушка была по ширине кровати и занимала почти треть её длины. Их взбивали перед сном и после — чтобы в них утонуть. Они принимали в свои объятия, и мгновенно разум и тело клонило ко сну.
А когда кровати заправляли, подушки ставили треугольниками, кидали на них тюлевые накидки — ляпота, любо‑дорого посмотреть!
Но зеркало было центром моего внимания. Я надевала мамины туфли, снимала тюль с подушки, покрывала голову и чувствовала себя невестой. Мне нравилось моё отражение. Я представляла себя на подиуме — среди красивых туфель и платьев, помад и румян, идущей по сцене и демонстрирующей наряды.
Мне казалось, что перед взрослыми все двери открыты. Стоит только повзрослеть — и жизнь, о которой ты мечтаешь, будет вокруг тебя. Почему я тогда не задавалась вопросом: «Об этой ли жизни мечтала моя вечно сетующая на судьбу мать? Хотела ли она этого? И почему она жалуется вместо того, чтобы взять и начать жить так, как ей хочется?»
Бабушкины пословицы и материнские вздохи: уроки реальности
Моя бабушка повторяла фразы, которые врезались в память и до сих пор не хотят её покидать, даже спустя долгие годы:
- «Везде хорошо, где нас нет».
- «Богатые живут, бедные выживают», — и добавляла: — «Нам никогда не жить так, как они».
- «Мы так жили, и вы так жить будете. Мы так работали, горбились, надрывались — вы так же работать будете».
- «Куда бы ты ни уехал, всюду берёшь себя».
- «Делу время, а потехи час — это только у богатых. Но ты же помнишь, что нам так никогда не жить».
Эти слова звучали как молитва, казались чем‑то истинным, незыблемым, фундаментальным. Только я не хотела с ними соглашаться. Время от времени я ловила себя на мысли, что не хочу повторять путь матери с её вечными жалобами, не хочу принимать бабушкины «правила» как истину в последней инстанции.
В глубине души я уже тогда понимала: если буду жить по этим установкам, моя жизнь станет такой же — с вечной усталостью, смирением и верой в то, что «нам так не жить». Я была мала, чтобы задумываться о том, как выбраться из круга, в котором нам плохо. Но где‑то глубоко внутри всё равно теплилась надежда — я хотела верить, что всё может быть хорошо. И, стремясь к этому, я понимала: нужно идти своим путём.
Но пока мою дорогу мостила моя мать, которая забрала меня из музыкальной школы со словами:
— Не нужна она тебе! Я вон выучилась — и что в итоге? Работаю на заводе! Бабушка не училась и работала дояркой. Ты тоже вырастешь — и пойдёшь на завод! Таким, как мы, только одна судьба дана, одна у нас на всех доля!
Счастливая жизнь (наивный, прямой взгляд ребёнка)
Счастливая жизнь казалась недосягаемой и такой манящей. Я хотела её — тянулась к ней, насколько могла, будучи маленькой девочкой.
Мне казалось, что у тех, у богатых, всё в жизни легко и весело. У них столько всего интересного и нет проблем! У них обязательно есть «Жигули», а у самых удачливых — «Волга». У них есть велосипед — наверное, они катаются на нём каждый день. А ещё они едят шоколадные конфеты на завтрак, обед и ужин — вот это настоящая радость!
Я представляла, как это — жить так же. Чтобы вокруг было много игрушек, чтобы можно было выбирать любое мороженое в магазине, чтобы мама улыбалась и не вздыхала, когда говорит о деньгах. Чтобы можно было просто взять и купить то, что хочется. Чтобы всё получалось само собой — легко, весело, без усталости, как у тех богатых, о которых рассуждали родители.
Я мечтала жить так же. Чтобы каждый день был как праздник, чтобы не слышать, как бабушка говорит: «Нам так не жить», чтобы не видеть, как мама устаёт, грустит, а потом берёт ремень и бьёт выкрикивая, что мы должны были убрать в доме, огороде, хлеву... Я хотела другую жизнь — простую, радостную, где всё получается, где все смеются и играют. И пусть бабушка твердила, что это невозможно, я всё равно верила: однажды я смогу это изменить. Ведь если очень‑очень захотеть и постараться, всё обязательно сбудется, правда? Так говорил Амаяк Акопян в «Спокойной ночи», стоит только сказать: — Сим-салабим-ахалай-махалай...
Я ещё не умела сравнивать, не знала, что бывает по‑другому. Очереди за хлебом, дефицит, разговоры о ценах — всё это было просто частью жизни, такой же естественной, как смена времён года. Я верила, что так живут все: с тяжёлой работой, с мечтами, которые лучше не озвучивать вслух, с пословицами, которые объясняют, почему «нам так не жить».
Но где‑то глубоко внутри уже просыпалось любопытство. Почему бабушка так уверена, что ничего не изменится? Почему мама никогда не улыбается, когда говорит о будущем? И почему, если «везде хорошо, где нас нет», мы всё равно остаёмся здесь?
Эти вопросы пока не имели ответов, но они уже зарождались — тихо, почти неслышно — в голове маленькой девочки, которая просто хотела быть счастливой.
Путь к мечте: от космонавта до телеведущей
Наступило время, когда я перестала мечтать стать космонавтом. Новой заветной мечтой стало — быть ведущей на телевидении.
Но сразу возникла проблема: моя дикция, унаследованная от южного региона СССР, была гэкающей. А тётечки с экрана произносили слова так красиво! Я ловила каждое их движение губами, каждый звук — и мечтала так же. «Они точно богатые, — думала я. — Перед эфиром они заправляются шоколадом, поэтому их улыбки такие сияющие и безупречные». А моя улыбка всё время «смотрела в бок» — это расстраивало.
И тогда началось моё обучение. Благодаря Ирине Муравьёвой из фильма «Карнавал» я знала: чтобы выработать чёткую речь, нужно тренировать язык. «От топота копыт пыль по полю летит» — повторяла я, хотя орехов для тренировки в рот набрать было негде. Зато фасоль у нас водилась в изобилии — ею и обходилась.
Я старательно проговаривала скороговорки: «Кукушка кукушонку купила капюшон, кукушонок начал надевать капюшон, но в капюшоне он был смешон». Сначала я смеялась над этими нелепыми словами, потом — над собой, над тем, как смешно кривятся мои губы. Я встала перед зеркалом и начала наблюдать: вот они искривляются при улыбке… Я пыталась исправить это, снова и снова тренируясь перед зеркалом.
Однажды я поймала себя на мысли: а ведь мама улыбается точно так же! Её рот тоже чуть кривился в сторону. Но ещё я заметила другое: лицо мамы было очень подвижным. Когда она смеялась, то морщила лоб, жмурила глаза — и от этого появлялись морщинки. Мне казалось это некрасивым. Совсем не так, как у дикторов на телевидении: их лица оставались гладкими даже в улыбке, а улыбки были ровными и сияющими.
Я стала прислушиваться к своей речи в разговорах, ловить момент, когда проскальзывает «гэ», и тут же исправлять себя. Постепенно научилась будто невзначай поворачиваться к зеркалу и проверять улыбку — теперь уголки губ не смещались в сторону! В тот момент я почувствовала: миссия выполнена. Теперь я точно была готова стать богатой.
Мама, правда, не одобряла моих занятий. Ей не нравилось, что я столько времени провожу у зеркала. «Нельзя столько в зеркало смотреться, — говорила она. — Красоту проглядишь».
А если мы возвращались домой за забытыми вещами — неважно, с бабушкой или мамой, — они просили меня подойти к зеркалу, посмотреть на себя и трижды повторить:
— Дура, дура, дура.
Сейчас, вспоминая эти приметы, я думаю: откуда взяться уверенности в завтрашнем дне, если самые близкие люди внушают тебе, что ты недостаточно хороша? Пословицы и поверья будто специально шептали: ничего хорошего в жизни не будет.
Тогда я не знала другой жизни и умела видеть в той что была много хорошего. Помню, как Кашпировский с экранов уверял, что деревья умеют говорить — нужно лишь обнять ствол и прислушаться, чтобы услышать, как сок бежит. Чумак внушал надежду: мол, лекарства не нужны, человек может лечить себя сам, руками до глубокой старости. Павел и Тамара Глоба читали будущее по звёздам и вещали нам, простым смертным.
Забавное было время — эпоха магов, колдунов и шарлатанов. Мы, дети девяностых, смотрели в чёрно‑белые экраны и старались верить так же безоглядно, как верили наши мамы.
Зомби‑ящик и «жидкое золото»: хроника одного детства
Зомби‑телефон, говорят сейчас. А раньше был зомби‑ящик. Помню кучу газет и журналов в почтовом ящике и родителей, которые приходя с работы, включали телевизор и отдыхали читая бумажную прессу. Бабушка приходила новости посмотреть и осталась до ночи. Пока свой телевизор не купила. И так же, как и сейчас, люди вечерами время убивали, смотря в экран. Только раньше за нас выбирали, что смотреть будем, за что переживать.
Рабыня Изаура — это волнения и слёзы мамы и бабушки. Беспокойство из‑за того, что девушкой овладеет Леонсио. Страхи за то, что Алвару не сможет стать мужем Изауры. Бегство рабыни, поиски, поимка. И ты сидишь и не знаешь, сможет ли выжить эта красотка… Целых десять лет проходит, а ты все серии помнишь, будто вчера сериал начался. Девочки во дворах увиденное обсуждают, да о красивых платьях и лентах в причёске мечтают, в которых красовалась героиня.
Прошло несколько лет после начала «Рабыни Изауры», и вот по вечерам мы уже переживаем за Иден с Крузом, Софию с Си‑Си, Мейсона с Джулией в вечной саге под названием «Санта‑Барбара».
В перерывах между просмотрами фильмов, сериалов, новостей ходим за жидкой валютой, стоим в бесконечных очередях, чтобы нам на руках написали цифры ручкой и к вечеру мы бы наполнили авоськи несколькими бутылками по 0,5. Сколько же было слёз, когда разбивалась кормилица. Человек оплакивал не просто вылитую жидкость. Он горевал по сломанной крыше, которую некому починить, по хлеву, который некому утеплить, по огороду, который никто не будет вскапывать.
Помню, каждый год на поле нам делянку давали, картошку мы на ней сажали. И тракторист с плугом всё поле перепахивал, но те участки, которые по 0,5 не давали, стороной обходил. Поэтому весной на огород мы всегда шли с валютой того времени. А летом тот же тракторист бочку воды катал, кому надо, делянку поливал. Ты ему в кабину сунул, а он шланг высунул и давай обливать, влагу живительную земле давать.
Прошло ещё немного времени, и СССР уже не стало. Кровати металлические выбросили, телевизоры в дома внесли цветные. «Жидкое золото» брать уже мало кто соглашался — все к твёрдой валюте потянулись. С экранов голосили про демократию, свободу выбора и слова. И я смотрела на себя в зеркало — в то же самое, что висело в доме с самого моего детства, — и хотела только одного — простого, человеческого: быть счастливой.
