Раиса Андреевна стояла у плиты, помешивая соус для запечённой рыбы. Каждый вдох наполнялся ароматом белого вина и лимона, но к нему примешивалось тяжёлое, липкое предчувствие. Сегодняшний семейный ужин у дяди Виктора, который на самом деле приходился мужу дядей лишь по браку, обещал быть особенным, и от этой «особенности» у неё слегка подрагивали пальцы.
Впервые за три года их тихого, счастливого брака из-за дверей особняка Бориса Петровича пришло официальное приглашение — тяжёлое, как конверт с позолотой, разрывавшее годами выстроенную дистанцию из формальных звонков по праздникам и редких, вежливо-холодных пересечений на чужих юбилеях.
Виктор подошёл бесшумно, обнял её сзади, уткнулся носом в светлые, ещё пахнущие улицей волосы.
— Волнуешься?
— Немного, — выдохнула она, прекращая врать самой себе. — Твой дядя всегда казался мне недосягаемым. Директор завода, вся эта важность, этот ореол.
— Дядя Боря — обычный человек, просто он с пелёнок привык всеми командовать, — усмехнулся Виктор, поворачивая её к себе. — А вот его жена, Изольда… Та ещё штучка. Второй брак у дяди, моложе его на пятнадцать лет. Бывшая модель, правда, местного, провинциального масштаба.
Раиса обернулась, и в её карих, всегда таких спокойных глазах мелькнуло настоящее, живое беспокойство.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь?
— Да какая разница, Райка? Мы идём на ужин, а не на смотрины. — Он чмокнул её в щёку, ещё влажную от пара. — К тому же… ты у меня самая красивая.
Дом Бориса Петровича возвышался в элитном коттеджном посёлке, как чужой, холодный замок. Трёхэтажный особняк из тёмно-красного кирпича, упиравшийся белыми, слишком выхоленными колоннами в низкое вечернее небо, производил гнетущее впечатление даже на тех, кто вроде бы привык к чужой роскоши. Раиса, выходя из машины, невольно поправила складки скромного синего платья, купленного специально для этого визита в самом приличном торговом центре города, и вдруг почувствовала, какой дешёвой и тонкой кажется ей его ткань.
Дверь открыла молчаливая, строгая женщина средних лет в чёрной униформе. Без единой эмоции на лице она провела гостей через огромный, выложенный холодным мрамором холл с парадной лестницей, ведущей словно в никуда, в гостиную. Там, у камина, пожирающего целые брёвна, уже ожидали хозяева. Борис Петрович, крупный, солидный мужчина с густыми седеющими висками, поднялся навстречу с какой-то показной, тяжёлой сердечностью.
— Виктор! Наконец-то добрался до старика!
Они обнялись — два таких разных мужчины, связанные тонкой нитью крови. Раиса застенчиво, почти по-девичьи улыбнулась, протягивая обёрнутую в блестящую бумагу коробку дорогих конфет.
— Здравствуйте, Борис Петрович. Спасибо за приглашение.
— Да что ты, милая, я, наконец, рад познакомиться поближе, — откликнулся он, и его взгляд скользнул по ней быстрым, оценивающим лучом. — Изольда, дорогая, иди сюда!
Из глубины комнаты, с бархатного дивана, поднялась и поплыла к ним женщина. Высокая, до боли стройная блондинка в облегающем, как вторая кожа, чёрном платье. Её идеальный, будто выточенный макияж, безупречный маникюр и укладка, где каждая волосинка лежала на своём месте, — всё с криком выдавало в ней особу, привыкшую тратить на себя немалые, чужие, деньги. Изольда окинула Раису медленным, унизительно подробным взглядом — от простеньких лаковых туфель до маленьких, скромных серёжек-гвоздиков.
— Приятно познакомиться, наконец-то, — её голос звучал прохладно и резко, как декабрьский ветер. — Мы уже было подумали, что Виктор стесняется свою супругу.
За ужином, за длинным дубовым столом, уставленным хрусталём, Борис Петрович с деловым видом расспрашивал племянника о работе. Виктор, принципиальный и упрямый, трудился инженером на том же гигантском заводе, где его дядя занимал директорское кресло, но в другом, далёком цехе, намеренно отгораживаясь от карьерных лифтов, которые могли бы запустить родственные связи.
— Слышал, у вас в пятом цехе новое немецкое оборудование поставили? — поинтересовался Борис Петрович, разрезая сочный стейк. — Какие впечатления?
— Осваиваем потихоньку, — кивнул Виктор. — Техника сложная, но перспективная.
— А вы, Раиса, где работаете? — внезапно, словно вонзая тонкое лезвие в паузу, подала голос Изольда.
Все взгляды разом обратились к Раисе.
— Я преподаю литературу в школе, — ответила она, чувствуя, как под этим взглядом её платье становится ещё проще, а туфли — ещё дешевле.
— В школе? — Изольда приподняла тонко выщипанную, в ниточку, бровь. — Как это… мило. Наверное, зарплата там совсем крошечная, символическая?
Раиса почувствовала, как по щекам разливается горячая, предательская краска.
— Меня моя работа устраивает. Я люблю своих детей и книги.
— Конечно, конечно, — покровительственно, сладко улыбнулась Изольда. — Кто-то же должен учить детишек, это такое призвание. Правда, я всегда считала, что в школу, если честно, идут те, кто больше никуда не смог устроиться в жизни.
Виктор резко напрягся, его пальцы сжались в кулак, но Раиса, не глядя, под столом нашла его руку и с силой сжала, умоляя не реагировать.
— У каждого, Изольда, своё понимание призвания, — проговорила она, и голос её, к собственному удивлению, прозвучал ровно и спокойно.
— Призвание, — вдруг рассмеялась та, и её смех был похож на звон разбитого стекла. — Какие высокие, книжные слова. А квартирка у вас, наверное, однокомнатная, на окраине? Для учительницы и инженера — в самый раз.
— Двухкомнатная, — сухо отрубил Виктор, глядя на неё в упор. — В центре.
— В центре? — Изольда сделала большие, наивные глаза и даже всплеснула изящными руками. — Боренька, ты слышишь? Твой племянник живёт в хрущёвке, в самом центре! Ну кошмар же полный!
Борис Петрович неловко кашлянул, отодвигая тарелку.
— Изольда, дорогая, не все же могут себе позволить особняки, как мы с тобой.
— Да, я понимаю, милый, просто удивительно, — вздохнула она, снова обращаясь к Раисе. — Виктор такой способный, умный мальчик, а живёт… — она выразительно, с брезгливостью поморщила свой идеальный нос. — Впрочем, с такой женой много не заработаешь. Училка. Господи, в наше-то время…
Раиса побледнела так, что губы стали белыми. Она почувствовала, как по телу разливается ледяная волна, а в ушах начинает звенеть. Виктор медленно, с тихим, шипящим звуком поставил на стол свой бокал.
— Изольда, прошу вас.
— Что «прошу»? — она округлила глаза, изображая невинность. — Я просто честно, по-семейному говорю. Ну посмотри на неё, Виктор, ну чистая серая мышь! Платье из масс-маркета, косметика, пахнущая супермаркетом, ни капли стиля! Как ты вообще на ней женился? Неужели в городе никто получше не нашёлся?
— Хватит.
Это слово, произнесённое Виктором тихо, но с такой стальной, не допускающей возражений интонацией, повисло в натянутой, как струна, тишине столовой. Он резко встал, отодвинув тяжёлый дубовый стул с таким грохотом, что зазвенели хрустальные бокалы.
— Сядь, — холодно, с металлом в голосе, приказал Борис Петрович, и его лицо начало медленно багроветь. — Изольда просто откровенно, по-семейному, высказывает своё мнение.
— Своё мнение? — Виктор, обычно такой сдержанный, покраснел от копившейся все эти годы злости, и жила на его шее напряглась. — А какое право, скажите на милость, имеет ваша жена оскорблять мою супругу в вашем же доме? Вы промолчали, дядя Боря, а я — нет. Вот что.
Борис Петрович поперхнулся, его солидность дала трещину.
— Ты… кого это ты выгоняешь из моего собственного дома?
— Вас, — без тени сомнения выдохнул Виктор, глядя прямо на него. — Обоих. Убирайтесь к чёрту из моей жизни. Раиса стоит десяти таких, как ваша размалёванная кукла, не видящая дальше собственного носа.
Изольда вскочила, будто её ударили током. Её идеальная маска на мгновение сползла, обнажив искажённое злобой лицо.
— Да как ты смеешь, жалкий щенок! Ты…
— А вот так, — перебил он её, и его голос стал тихим и твёрдым, как сталь. — Моя жена, — он обнял дрожащую за спиной Раису, прижимая её к себе, — прекрасный, настоящий человек. Она добрая, когда мир озлобляется, умная, когда другие тупеют, и образованная, в отличие от тех, кто считает, что деньги заменяют интеллект. Дети в её школе обожают её, а родители уважают. А вы что? Сидите тут, в своём золочёном, холодном дворце, и плюёте на людей, которые чище и честнее вас. Знаете, что? Мне вас, в вашей пустоте, искренне жаль.
— Виктор, уймись немедленно! — рявкнул Борис Петрович, ударяя ладонью по столу. — Извинись перед моей женой!
— Нет, — покачал головой племянник. — Это пусть ваша жёнушка извиняется. Хотя знаете что? Не надо. Мы уходим. И больше не ищите с нами встреч. Никогда.
Он помог Раисе, белее известкового потолка, надеть её простое пальто. Его пальцы были твёрдыми и уверенными, хотя её руки мелко, предательски дрожали.
— Ты ещё пожалеешь об этом, сопляк! — кричала им вслед оправившаяся Изольда, и её голос визжал, как заклинившая циркулярная пила. — Борис, уволь его! Выгони с завода, слышишь?!
— Попробуйте только, — обернулся на пороге Виктор, и в его глазах они увидели не страх, а вызов. — У меня железный контракт. И профсоюз, который вас не побоится. И адвокат найдётся. Прощайте.
Они вышли в хрустальную, морозную декабрьскую ночь, и первый глоток свободного, холодного воздуха показался им слаще любого вина. Раиса расплакалась, разрыдавшись крупными, тихими слезами облегчения и боли, только когда захлопнулась дверь их старенькой машины, отгородив их от того мерцающего мира.
— Зачем ты так? Это же твой дядя, твоя родня…
— Плевать, — сквозь зубы проговорил Виктор, заводя мотор. — Никто в этом мире не смеет тебя оскорблять. Никто. Ты слышишь меня? Никто.
— Но работа… Завод…
— Найду другую. Или переведусь в другой цех, подальше от его трона. Не впервой начинать с нуля. Главное, что мы вместе. Всё остальное — ерунда.
Раиса прижалась к его плечу и сквозь слёзы прошептала:
— Я люблю тебя.
— И я тебя, Райка. А они… пусть теперь подавятся всеми своими деньгами.
Прошло три месяца. Зима, метельная и суровая, отступила, уступив место хрупкому апрелю с его капелями и робким солнцем. Виктор действительно перевёлся в другой цех, на другом конце города, подальше от дядиного всевидящего ока. Зарплата его не упала, а даже чуть подросла — новый начальник, молодой и прагматичный, сразу оценил его квалификацию. Раиса продолжала преподавать, погрузившись с головой в подготовку своих одиннадцатиклассников к выпускным экзаменам.
Она пропадала в школе допоздна, проводя дополнительные занятия, и в их маленькой хрущёвке снова пахло книгами, кофе и миром. О дяде и его ядовитой жене они не вспоминали, будто вырезали тот вечер из жизни. Борис Петрович пару раз пытался дозвониться до племянника, но Виктор, видя знакомый номер, молча сбрасывал вызов — обида была ещё слишком свежа.
А потом случилось неожиданное, то, что ворвалось в их жизнь, как весенний ветер.
В один из апрельских вечеров Раиса вернулась домой не просто уставшая, а взволнованная до дрожи, с сияющими, как у девочки, глазами.
— Витя, ты не поверишь, что сегодня случилось! Помнишь Машу Сергееву? Мою отличницу, ту самую, что такие пронзительные стихи пишет?
— Ту, что про берёзу у окна? — улыбнулся он, откладывая газету. — Ну конечно, помню.
— Так вот, она выиграла! Всероссийский конкурс молодых поэтов! Первое место! — Раиса говорила, захлёбываясь от восторга, даже не сняв пальто. — И знаешь, что она сказала прямо на награждении, перед всеми? Что она всем обязана своему учителю литературы! Назвала моё имя и фамилию при всех! А там, Витя, были журналисты, телевидение федеральное!
— Ты молодец, я же всегда говорил, что ты лучшая. — Он расцеловал её в холодные щёки.
— Но это ещё не всё! Директор школы после звонка из министерства сказал, что представит меня к званию «Заслуженный учитель города»! И премия будет, очень большая!
Виктор, не сдерживая радости, подхватил её на руки и закружил по их маленькой гостиной. Они смеялись, как сумасшедшие, задевая за стол.
— Вот видишь! А эта крашеная ворона говорила — «серая мышь»! Да ты у меня чистое золото, а не мышь!
На следующий день местное телевидение показало сюжет о юной поэтессе. Маша Сергеева, хрупкая девочка в больших очках, взволнованно и трогательно рассказывала в камеру: «Раиса Андреевна… она не просто преподаёт, она открыла мне весь мир литературы, она живёт каждой строчкой, каждым персонажем. Благодаря ей я поверила в себя и смогла…» Показали и саму Раису — скромную, немного смущённую, но сияющую, окружённую оравой обожающих её учеников.
— Я просто делаю свою работу, — говорила она в камеру. — Стараюсь найти подход к каждому ребёнку, увидеть в каждом искру.
Сюжет имел неожиданный, оглушительный резонанс. «Талантливый педагог Раиса Андреевна взрастила звезду», — писала городская газета. Родители, воодушевлённые успехом, буквально выстроились в очередь, чтобы любыми путями записать своих детей именно в её класс на следующий учебный год. Директор школы сиял от счастья — такая бесплатная и позитивная реклама учебному заведению была дорогого стоит.
А через неделю случилось кое-что, касающееся самого Виктора. Он сидел в шумной заводской столовой, доедая котлету, когда к его столику подошёл начальник цеха, мужчина с умными, хитроватыми глазами.
— Слушай, Викторов, тут такое дело. — Присев напротив, начальник понизил голос. — Из головного офиса приехала серьёзная комиссия. Отбирают лучших инженеров для стажировки и обучения в Германии. Три месяца, представляешь? На заводе-производителе того самого оборудования, что мы тут с тобой осваиваем. Ты же у нас лучший специалист по этим станкам, я по отчётам вижу.
— Ну, стараюсь, — скромно пожал плечами Виктор.
— Короче, я тебя рекомендовал в первую очередь. Завтра в десять утра — собеседование с комиссией. Не подведи, парень. Шанс выпадает раз в жизни.
Собеседование Виктор прошёл блестяще — с той самой уверенной, спокойной ясностью, которая рождается из настоящего, не напускного знания дела. Его технический немецкий, отточенный работой с документацией к станкам, ложился чёткими формулами на доске, а опыт решения сложных проблем с капризным оборудованием был подкреплён не голословными утверждениями, а конкретными примерами, что и произвело на строгую комиссию самое сильное впечатление.
Через три дня на его имя пришёл официальный приказ: «Инженер Викторов Виктор Сергеевич направляется на трёхмесячную стажировку в Федеративную Республику Германия на завод-изготовитель с последующим назначением на должность главного инженера цеха номер четыре».
— Витя, да это же… почти в два раза больше зарплата! — радовалась Раиса, вчитываясь в скупые строчки служебной записки, и её глаза сияли не от цифр, а от гордости за него.
— И квартиру служебную, просторную двухкомнатную, в новом доме для специалистов обещают, — добавил он, не скрывая счастливой улыбки. — В центре, разумеется.
— Ты заслужил, — прошептала она, обнимая его. — Каждую букву в этом приказе.
— Мы оба заслужили, Райка, — поправил он её, целуя в макушку. — Это наша общая победа.
— А я с тобой поеду в Германию? — спросила она, заглядывая ему в лицо.
— Конечно! У тебя же летние каникулы. Вместе увидим Баварию.
Новость об их успехах, как это всегда и бывает на любом предприятии, быстро разнеслась по заводу и вскоре долетела до ушей Бориса Петровича. Он сидел в своём просторном, но внезапно показавшемся пустым директорском кабинете и механически изучал список сотрудников, направляемых на зарубежное обучение. Фамилия племянника бросилась в глаза сразу, будто была выделена жирным шрифтом.
«Молодец, парень, — тихо, одними губами, пробормотал он, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Сам всего добился. Без моей протекции».
Дома его встретила раздражённая, уже одетая с иголочки Изольда.
— Опять задерживаешься? Мы же к Прокопчикам на приём едем, я тебе сто раз напоминала!
— Не поеду, — коротко бросил он, снимая пальто.
— Что?! — она замерла с одной серёжкой в руке. — Боря, это же очень важные люди! Сам Прокопчик — зампред правительства области!
— И что с того? — устало спросил Борис Петрович, направляясь к бару. — Подлизываться, улыбаться, делать вид, что мне интересна их болтовня. Не хочу.
— Да что с тобой происходит в последнее время? — возмущённо фыркнула она, вдевая вторую серёжку.
Борис Петрович налил себе коньяка, покачал бокалом, наблюдая за игрой янтарной жидкости.
— Знаешь, я тут подумал… Виктор тогда был прав.
— В чём это? — ядовито осведомилась Изольда. — В том, что выгнал нас из-за стола, как мальчишек?
— В том, что я позволил тебе оскорбить его жену. Ни за что. Просто из-за твоей собственной, голой спеси.
— Я говорила правду! — вспыхнула она. — Она же реально серая мышь!
— Смотрел вчера новости, — невозмутимо продолжал он. — Эту «серую мышь» представили к званию «Заслуженный учитель города». Её ученица победила на всероссийском конкурсе. Поэтессой стала.
— Ну и что? Подумаешь, великое достижение — училкой быть!
— А Виктор, — голос Бориса Петровича стал твёрже, — едет на три месяца на стажировку в Германию. Сам, без единой моей подсказки, заслужил. Вернётся — главным инженером станет.
Изольда брезгливо поморщилась, будто почувствовала дурной запах.
— Ну и пусть себе едет. Мне всё равно.
— А мне — нет! — он внезапно повысил голос, и его кулак со стуком опустился на столешницу. — Это мой племянник, моя единственная родня! И я его потерял из-за твоего длинного, ядовитого языка!
— Не смей на меня кричать! — взвизгнула она.
— А я и не кричу, — он внезапно стих, и в его тишине было больше силы, чем в её крике. — Я просто констатирую факт. Ты тогда перегнула палку. И знаешь, что? Я требую, чтобы ты извинилась перед ними.
— Никогда! — Изольда топнула каблуком по паркету. — Я не унижусь перед этой зазнавшейся училкой!
— Тогда езжай к Прокопчикам одна, — отрезал он, отворачиваясь к окну.
— Что? Что ты сказал?
— Ты слышала. Мне надоело. Надоели эти бесконечные приёмы, показуха, пустые, ни о чём разговоры. Я лучше позвоню племяннику. Поздравлю.
Он достал телефон, нашёл в списке контактов номер Виктора, который не открывал месяцы. Длинные гудки. Потом короткий писк и тишина. Сброс. Борис Петрович набрал снова, упрямо впиваясь взглядом в экран. Опять те же гудки и новый, безжалостный сброс. Он не хочет разговаривать. Борис Петрович тяжело, с надрывом вздохнул.
— И… правильно делает.
Изольда поехала на приём одна, пылая от злости и унижения. Отсутствие мужа она объяснила хозяйке вечера, даме лет пятидесяти, внезапной, жестокой мигренью. Госпожа Прокопчик, женщина с пронзительным взглядом, сочувственно кивала:
— Понимаю, дорогая, мужчины они такие слабаки, чуть давление — уже на боковую. Мой, бывало, тоже…
После официальной части начался фуршет. Изольда порхала между гостями, демонстрируя новое, ослепительное платье от московского кутюрье, упиваясь комплиментами и завистливыми взглядами других женщин, пытаясь забыть о домашнем разговоре.
— Изольда Михайловна?
Она обернулась. Перед ней стоял элегантный мужчина лет сорока в безупречно сидящем дорогом костюме. Его лицо показалось смутно знакомым, но в голове, затуманенной шампанским и тщеславием, не всплывало ни имени, ни места встречи.
— Простите, мы знакомы? — ослепительно улыбнулась она.
— Антон Прокопчик, — представился он, слегка наклонив голову. — Сын хозяйки этого скромного собрания.
— О! — Изольда расплылась в ещё более сладкой улыбке. — Очень приятно, наконец-то познакомиться лично!
— Взаимно. Знаете, я вас недавно по телевизору видел.
Изольда вскинула голову, насторожившись.
— Простите? Когда это я попала в телевизор?
— Вы жена Бориса Петровича Викторова, директора механического завода? — вежливо, но настойчиво уточнил он.
— Да, — кивнула она, чувствуя лёгкую тревогу. — А что?
— Просто уточняю, для связи. Видел вчера очень трогательный сюжет по местному каналу про учительницу Раису Викторову. Она, если я не ошибаюсь, ваша родственница?
Изольда поморщилась, будто проглотила лимон.
— Жена племянника мужа. Но мы, скажем так, не общаемся.
— Почему же? — искусно изобразил удивление Антон. — Такой, по всему выходит, замечательный педагог.
— Ну, знаете, — замялась Изольда, — разные круги общения, разные интересы…
— Понятно, — он странно, с лёгкой усмешкой улыбнулся. — А я вот как раз хотел вас попросить. У меня сын, в седьмом классе. С литературой настоящая беда. Не могли бы вы замолвить за него словечко? Чтобы Раиса Андреевна позанималась с ним дополнительно? Слышал, она сейчас нарасхват.
— Я же говорю, мы не общаемся! — почти выкрикнула Изольда, чувствуя, как её начинает заливать краска стыда.
— Жаль, — разочарованно вздохнул Антон. — А мама так надеялась. Она вчера весь тот сюжет пересматривала, чуть ли не плакала. Говорит: «Вот бы моего внука к такому педагогу, к Раисе Андреевне». А тут вы, самая что ни на есть прямая родственница… Думали, поможете?
Изольда растерялась окончательно. Её обычная уверенность растаяла, как дым, под этим вежливым, но неумолимым давлением.
— Я… я не знаю… Могу, наверное, попробовать…
— Правда? — его лицо просияло наигранной радостью. — Мама будет в полном восторге! Ма-ам! — громко крикнул он через весь зал, заставляя десятки глаз обернуться в их сторону. — Иди сюда! Нашлась добрая фея, которая, кажется, может помочь с твоим любимым внуком!
Прокопчик-старшая, женщина с осанкой броненосца и пронзительным взглядом, привыкшим разбирать людей на молекулы, величественно подплыла к ним, и всё пространство вокруг будто сжалось.
— Что случилось, Антоша? — голос её был густым и властным.
— Мама, Изольда Михайловна, оказывается, родственница той самой Раисы Андреевны и обещала договориться с ней о частных занятиях для Димы, — отрапортовал Антон с лёгкой, почти невидимой усмешкой в уголках губ.
— Правда? — лицо госпожи Прокопчик мгновенно расплылось в самой радушной улыбке, которую Изольда видела за весь вечер. — Дорогая моя, да вы меня просто спасаете! Я, можно сказать, весь город уже обзвонила — к этой учительнице очередь на полгода вперёд, попасть нереально! А тут вы, самая что ни на есть родственница… Конечно, она не откажет!
— Я… я постараюсь, — промямлила Изольда, чувствуя, как её затягивает в трясину, из которой нет выхода.
— Обязательно постарайтесь! — настаивала Прокопчик, беря её за локоть. — И передайте, что вопрос оплаты не стоит. Любая. Хоть тысяча долларов за урок! Лишь бы она согласилась взять моего внука!
Весь оставшийся вечер госпожа Прокопчик не отходила от Изольды ни на шаг, словно приклеенная. Она засыпала её вопросами о Раисе, расспрашивая о её уникальных методиках, о том, какая она в быту, пытаясь выведать секрет гениальности. Изольда выкручивалась как могла, на ходу придумывая несуществующие подробности, и с каждой минутой её роскошное платье казалось ей всё теснее и неудобнее. Домой она вернулась абсолютно разбитая, с ощущением полного поражения.
Борис Петрович сидел в кабинете с ноутбуком, изучая какие-то чертежи.
— Ну как, блистала на приёме?
— Кошмар, — выдохнула она, плюхаясь в кресло. — Сплошной кошмар. Эта Прокопчик целый час пытала меня про жену твоего племянника!
— Про Раису? — удивлённо поднял брови Борис Петрович. — С чего бы это?
— Хочет, чтобы та с её внуком позанималась литературой! А я, дура, ляпнула, что договорюсь!
Борис Петрович сначала недоверчиво помолчал, а потом расхохотался — громко, искренне, до слёз.
— Вот это номер! Ты же её совсем недавно «серой мышью» и «неудачницей» называла!
— Мне не смешно! — сквозь зубы проговорила Изольда. — Что мне теперь делать?
— А что делать? — пожал он плечами, возвращаясь к экрану. — Извиняться. И просить. Как умеешь. Или иди и признайся Прокопчик, что наврала с три короба.
Изольда закусила губу до боли. Ссориться с женой зампреда областного правительства — себе дороже. Но и унижаться, ползать перед этой Раисой…
— Может… может, ты позвонишь? — слабо выдохнула она.
— Нет, — категорично отрезал он. — Это твоя проблема, дорогая. Сама заварила эту кашу — сама и расхлёбывай.
На следующее утро, измученная бессонницей и унижением, Изольда набралась решимости и поехала в школу, где работала Раиса. Она припарковала свой ослепительно-белый Mercedes у самого входа, вызвав переполох и свист среди старшеклассников, толпившихся на крыльце. На вахте, за стеклом, строгая женщина в очках с железной оправой медленно, с ног до головы изучила её дизайнерский наряд.
— Вы к кому?
— К Раисе Андреевне Викторовой, — проговорила Изольда, стараясь сохранить остатки достоинства.
— По какому вопросу?
— Это… личный.
— Она на уроке. Ждите.
Изольда присела на жёсткую пластиковую банкетку в пустом холле. Вокруг сновали дети — шумные, весёлые, абсолютно не обращающие внимания на её дорогой костюм и сумку, стоившую как чья-то иномарка. Прозвенел звонок, оглушительная волна криков и смеха выплеснулась из кабинетов. Изольда нервно поднялась, высматривая в потоке детей ту, единственную.
Раиса появилась минут через десять — в простом сером костюме, с высокой стопкой тетрадей в руках. Увидев Изольду, она замерла на месте, и её лицо стало совершенно непроницаемым.
— Вы зачем здесь?
— Раиса… можно поговорить? — попыталась смягчить голос Изольда.
— О чём нам может быть интересно поговорить? — в её тоне не было ни капли тепла.
— Прошу вас. Пять минут.
Раиса молча развернулась и прошла в учительскую. Изольда, чувствуя себя навязчивой мухой, проследовала за ней. В небольшой, заставленной книгами комнате находились ещё несколько педагогов, и все они с нескрываемым любопытством уставились на неожиданную, слишком яркую гостью.
— Говорите, — холодно, отрезая каждое слово, произнесла Раиса, не предлагая сесть. — Вы хотели наедине? Нет. Здесь, при коллегах. Что вам от меня нужно?
Изольда почувствовала, как по её щекам разливается горячая, предательская краска.
— Я… у меня к вам просьба. Есть мальчик… сын Антона Прокопчика. Вы, наверное, знаете, кто это?
— Не имею ни малейшего представления, — солгала Раиса, глядя прямо на неё.
— Сын заместителя председателя областного правительства, — с надрывом пояснила Изольда. — Ему срочно, отчаянно нужен репетитор по литературе. Они… они умоляют вас взять его.
Раиса пожала плечами, и это движение было исполнено такого спокойного достоинства, что Изольде захотелось провалиться сквозь пол.
— У меня всё расписано на полгода вперёд. Извините.
— Они готовы платить любые деньги! — почти взмолилась Изольда, чувствуя, как последние козыри ускользают из её рук.
— Дело не в деньгах. У меня физически нет времени.
— Раиса, прошу вас! — голос Изольды сорвался. — Это очень важно!
— Для кого важно? — тихо спросила Раиса, не отводя прямого, испытующего взгляда. — Для вас? После всего, что вы наговорили? «Серая мышь». «Училка-неудачница». А теперь пришли просить. Как это понимать?
Другие учителя переглянулись, и в воздухе повисла тягостная, унизительная для Изольды тишина. Она стала пунцовой, чувствуя, как жжёт не только лицо, но и каждую клеточку тела.
— Я… я готова извиниться, — выдохнула она, и эти слова дались ей дороже любой покупки.
— Не надо, — Раиса покачала головой, и в её глазах не было ни злорадства, ни гнева, лишь лёгкая усталая грусть. — Ваше извинение ничего для меня не стоит. Вы презираете меня, мою работу, мой мир. Так и оставайтесь при своём мнении. Но этот разговор окончен. У меня через пять минут урок.
Раиса вышла из учительской, не удостоив Изольду больше ни взглядом, ни словом, унося с собой стопку тетрадей и непоколебимое спокойствие человека, который знает себе цену. Изольда осталась стоять одна посреди чужого, тесного пространства, под тяжёлыми, безмолвно осуждающими взглядами педагогов, чувствуя себя голой и жалкой.
— Не стыдно? — вдруг раздался тихий, но чёткий голос пожилой учительницы, сидевшей за столом, заваленным конспектами. — Оскорбить человека, унизить его, а потом прийти сюда, в его святилище, с подобострастными просьбами. Стыда у вас, милочка, совсем нет.
Изольда выбежала из школы, как ошпаренная, не помня себя. Её давили и душили эти стены, наполненные настоящим, не купленным смыслом. Она влетела в свою машину, захлопнула дверь, отгородившись от мира тонированным стеклом, и дрожащими пальцами достала телефон, набирая номер, которого теперь боялась.
— Алло, Вероника Павловна, это Изольда Викторова… Насчёт репетитора для вашего внука… Боюсь, у меня ничего не получилось. У Раисы Андреевны, вы знаете, очень плотный, расписанный на месяцы вперёд график.
— Как жаль, — голос Прокопчик на другом конце провода прозвучал разочарованно и сухо. — А я так надеялась… Я думала, уж вы-то, как самая близкая родственница…
— Мы… мы не в таких отношениях, чтобы я могла на что-то повлиять, — перебила её Изольда, чувствуя, как горит лицо.
— Понятно, — откликнулась Прокопчик, и её тон стал ледяным, будто из морозильной камеры. — Ну что же, спасибо, что попытались. Всего доброго.
Разговор был коротким и смертельно неприятным. Изольда отлично понимала: она только что собственными руками, вернее, своим ядовитым языком, безвозвратно испортила отношения с одной из самых влиятельных дам в городе. Дома Борис Петрович, выслушав сбивчивый, полный злобы рассказ жены, лишь покачал головой, глядя на неё со странным спокойствием.
— Сама виновата, Изольда. Нечего было человека зря обижать. Не на того напала.
— Да что в ней такого особенного, скажи на милость?! — взорвалась она, её нервы были натянуты до предела. — В этой серой, забитой учительнице!
— А то, что она человек настоящий, — тихо, но очень чётко проговорил Борис Петрович. — А не наряженная, расфуфыренная кукла, как ты.
— Что? Что ты сказал? — она отшатнулась, будто он ударил её по лицу.
— Знаешь, я тут подумал… Может, нам стоит развестись?
Изольда опешила, её мозг отказывался воспринимать услышанное.
— Ты… ты что, шутишь?
— Нет, — он покачал головой, и в его глазах она увидела не гнев, а бесконечную усталость. — Просто устал. Устал от твоей вечной спеси, от этих бесконечных, пустых тусовок, от полного отсутствия в тебе чего-то живого и человеческого. Виктор тогда был прав — ты злая и до чёртиков завистливая. И мне это смертельно надоело.
— Борис, подумай, одумайся! — взмолилась она, впервые по-настоящему испугавшись.
— Дам тебе неделю, — безразлично бросил он. — Либо ты начинаешь меняться, причём на глазах, либо мы разъезжаемся. Окончательно.
Изольда не выдержала. Её гордыня, раздутая годами безнаказанности, взорвалась последним, безобразным фейерверком. Она обозвала мужа тираном и деревенщиной, швырнула в него тяжёлую хрустальную вазу, разбив её вдребезги о стену, и, оглушительно хлопнув дверью, уехала к подруге, уверенная, что он одумается и побежит за ней. Но Борис Петрович, прозревший окончательно, не стал терпеть её унизительных выходок и на следующий же день, холодным, солнечным утром, подал официальное заявление на развод.
По железной воле брачного контракта, который когда-то она сама настаивала оформить, дабы обезопасить свои будущие капиталы, Изольда не получила ровным счётом ничего — ни денег, ни недвижимости. Даже свой ослепительно-белый Mercedes пришлось оставить в гараже бывшего мужа. Она ушла из того дома, который считала своим, унося лишь несколько чемоданов с дизайнерской одеждой и коробки с дорогой, ненужной теперь косметикой.
А спустя неделю, когда пыль немного улеглась, Борис Петрович, без звонка и предупреждения, сам пришёл в гости к племяннику, неся в руках огромный, домашний торт «Прага» и пышный букет алых роз для Раисы. Он переступил порог их скромной хрущёвки, снял пальто и, глядя им прямо в глаза, искренне, по-мужски, извинился за оскорбительное поведение своей бывшей жены, попросил прощения за своё малодушное молчание за тем злополучным ужином и от всей души пожелал Виктору успешной стажировки в Германии. Раиса, слушая его, расцвела от счастья и облегчения, и в её глазах не было и тени торжества — лишь тихая, светлая радость от того, что справедливость восторжествовала.
Их семья, наконец, воссоединилась, но уже на новых, прочных основаниях — не на деньгах и статусе, а на настоящем, выстраданном уважении друг к другу. Впереди их ждали новые свершения, совместные планы и та самая, крепкая родственная связь, которую не смогли разорвать ни зависть, ни злоба. Они стояли втроём в уютной кухне, пахнущей кофе и свежей выпечкой, и понимали, что всё только начинается.