— Ты хоть понимаешь, в какую историю вляпался, Максим? — орала Нина.
Орала и ничего не могла с собой поделать, потому что за последние полгода она уже столько раз пыталась достучаться до сына! Все способы перепробовала, и ласковые уговоры, и жесткие предупреждения, и даже молчаливые демарши, когда она просто разворачивалась и уходила посреди разговора. Но каждый раз возвращалась, потому что страх за единственного ребенка перевешивает любую гордость.
Максим сидел на краю старого дивана, вертел в руках брелок от ключей, и смотрел в пол. Нина с ужасом понимала, что этот его затравленный взгляд уже не мальчишеский. И не тот, что был года три назад, когда Максим приносил с работы премии и рассказывал, что хочет купить себе новую машину. Теперь в глазах сына стояла безнадега, словно он тащил на себе сорокапудовый воз и сам не понимал, зачем ему это, но остановиться уже не мог.
— Мам, ну ты опять начинаешь, — глухо ответил Максим, и Нина заметила, как дернулся его кадык.
Он всегда глотал слюну, когда нервничал, еще с детства. И эта мелочь сейчас ударила ее прямо в сердце, потому что она вдруг увидела перед собой не тридцатилетнего мужика, а пятилетнего пацана, который боится признаться, что разбил вазу.
— Ты ее даже не знаешь.
— А зачем мне ее знать, чтобы выводы сделать? — Нина прошлась по комнате, намеренно громко стуча тапками по линолеуму, потому что ей хотелось, чтобы каждое ее движение выражало протест и несогласие. — Мне, Максим, достаточно того, что про нее весь район говорит. Ты думаешь, я в подвале живу? Ты думаешь, мне соседки не рассказывают? Или ты считаешь, что они все врут, одна твоя Аллочка белая и пушистая?
— Ее зовут не Аллочка, — Максим поднял голову, но Нина уже разогналась, и тормозить было поздно. Да и не собиралась она тормозить.
— Какая разница, как ее зовут, — отмахнулась она, резко развернулась и ткнула пальцем в сторону окна, словно там, за стеклом, стояла эта самая женщина, которую она готова была сейчас проклинать. — Суть не в имени. У нее четыре ребенка, Максим! Четыре! Ты в своем уме? И все от разных, прости Господи, папаш, которых нет. Один пове.сился, второй в аварию попал пьяный и сам себя угробил, а остальных вообще никто не знает. И ты, мой сын, образованный, работающий, без вредных привычек, хочешь стать пятым номером?
— Мам, ты передергиваешь, — Максим попытался встать, но Нина Васильевна жестом заставила его остаться на месте — она еще не все сказала, и он будет сидеть и слушать, хоть тресни.
— Я передергиваю? — она даже задохнулась от возмущения, и на секунду ей показалось, что сейчас подскочит давление. Но она глубоко вздохнула, потому что падать в обморок в разгар битвы было бы неправильно. — А давай по фактам, сынок. Факт первый: она ни дня не работала. Ни дня за тридцать лет. Ты представляешь себе это? Она родила первого в восемнадцать, и с тех пор ее единственная профессия — рожать и сидеть на шее у мужиков. Сначала на одном висела, потом на втором, а теперь нашлась новая лошадка — ты.
— Она детей воспитывает, — тихо возразил Максим.
Нина только хмыкнула.
— Воспитывает? Она их воспитывает? Максим, да она ими вообще не занимается! Старшего уже два раза из школы выгоняли, а теперь вообще комиссия по делам несовершеннолетних оформляет направление в спецшколу. Ты знаешь, что это за спецшкола? И это, по-твоему, воспитание? А средний в десять лет уже сигареты курит, мне говорили, как он за гаражами с пацанами дымит. А остальные двое? Младшие, погодки, вообще бегают по улице с утра до ночи, грязные, нечесаные, чуть ли не в чем мать родила. Вот это она называет воспитанием?
Максим молчал. А Нина понимала, что сын не согласен, но просто не хочет скандалить В голове у него уже все перевернуто, и та женщина, эта самая Алевтина или как там ее, уже промыла ему мозги.
— И знаешь, что самое страшное? — Нина подошла к сыну почти вплотную, села рядом и взяла его за руку, потому что, несмотря на всю злость, она все-таки его мать и хотела не просто выругаться, а достучаться.
— Она опять беременна. Беременна, Максим! И ты сейчас скажешь, что это твой ребенок. А я тебе так скажу: тне будь идиотом. Ты будешь тянуть на себе пятерых детей? Ты представляешь, какая это нагрузка? Ты один работаешь, а тут орава. А она даже после родов не выйдет на работу, потому что привыкла дома сидеть.
— Я получу повышение через полгода, — неуверенно сказал Максим.
Нина расхохоталась горько, надрывно, так, что слезы на глаза навернулись.
— Повышение? Максим, ты себя слышишь? Ты уже сейчас на полторы ставки в пашешь. Какое повышение? Ты через полгода выдохнешься. Посмотри на себя в зеркало, уже сейчас мешки под глазами, а ведь тебе всего двадцать пять! Двадцать пять лет, Максим! Ты должен гулять, встречаться с нормальными девушками.
— Она хорошая, — упрямо сказал Максим, и Нина резко отпустила его руку, словно обожглась. — Она заботливая, готовит вкусно, и дети ко мне хорошо относятся. Пашка называет меня дядей Максом.
— Пашка, который в спецшколу собирается, называет тебя дядей Максом, — повторила Нина, и в ее голосе было столько ядовитого сарказма, что даже она сама испугалась. — Это, конечно, огромное достижение. Может, он еще и закурить тебе предложит? Или научит, как угнать машину? Ты вообще понимаешь, что этот Пашка — уже сейчас кандидат в колонию?
— Ты слишком драматизируешь, — Максим наконец встал, отошел к окну и уперся лбом в холодное стекло.
Нина вдруг увидела, какой сын худой стал. Рубашка на нем висела мешком, джинсы болтались на тощих бедрах. Сердце у нее сжалось от жалости и от злости одновременно, потому что это эта женщина довела ее сына до такого состояния.
— Драматизирую? Максим, я тебе сейчас как на духу скажу. Я не приму эту женщину никогда. Слышишь? Никогда. Я не буду сидеть с ее детьми, не буду давать деньги, не буду праздновать с ней Новый год и не приду к ней в гости. Если ты женишься, даже не зови меня на свадьбу. Если у нее родится ребенок, я не приду в роддом. Это не мой внук, понял? Я хочу внука от приличной женщины, а не от той, которая прошла огонь, воду и медные трубы и теперь ищет, на чью шею сесть.
Максим резко обернулся, и Нина Васильевна увидела в его глазах не только обиду, но и жестокое упрямство, которого она раньше в сыне не замечала. Она поняла, что этот разговор, скорее всего, ничего не решит, что Максим все равно пойдет своим путем, а она останется в одиночестве, с чувством собственного бессилия.
— Ты не знаешь ее, мама. Ты судишь по слухам. А она на самом деле добрая, и много пережила. Ей нужна поддержка. Я не могу ее бросить сейчас, когда она беременна.
— А меня ты можешь бросить? — спросила Нина, и голос у нее дрогнул, потому что она не хотела показывать слабость, но слова сами вырвались. — Меня ты, значит, можешь? Я одна тебя растила, без мужа, без помощи. А теперь ты мне говоришь, что твоя бабеха с четырьмя детьми важнее?
— Ты сама меня отталкиваешь, — Максим отвернулся обратно к окну.
Нина увидела, как подрагивают его плечи, и поняла, что он плачет. Взрослый мужик, который за три месяца превратился в тень себя прежнего, стоял и плакал у окна.
— Ты говоришь: не рассчитывай на меня. А я и не рассчитываю. Я сам справлюсь.
— Ну и справляйся, — жестко сказала женщина, хотя разрывалась от боли и жалости.
Она закусила губу и не позволила себе смягчиться, потому что, если она сейчас даст слабину, потом будет только хуже.
— Только потом не приходи, когда они тебя выжмут как лимон и выбросят. Не приходи, когда поймешь, что я была права. Я тебя предупреждала, Максим, сто раз предупреждала. И если ты думаешь, что я буду сидеть и смотреть, как ты губишь свою жизнь, — нет, я не буду на это смотреть. Я лучше уеду к сестре в Псков, чем буду видеть эту вакханалию.
Она вышла в коридор, надела пальто. Ей нужно было выйти из дома, потому что находиться в одной квартире с этим молчаливым упрямством становилось невыносимо. Хлопнула дверью, специально громко, чтобы он слышал, и спустилась по лестнице. И только на улице дала волю слезам, зажимая рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос.
— Господи, за что мне это? — прошептала она в пустоту, но ответа, разумеется, не получила.
Через два дня Нина все-таки не выдержала и пошла к дому, где снимал квартиру Максим. Двухкомнатную конуру на первом этаже, с вечно мокрыми стенами и тараканами, но зато недалеко от метро. Она не собиралась подниматься, просто хотела посмотреть, как он там. Может, увидеть его из окна, убедиться, что жив-здоров. Но когда она свернула за угол, то увидела их всех вместе. Максим стоял у подъезда с двумя пакетами из продуктового, а рядом с ним на лавочке сидела она — Алевтина, грузная, неопрятная. Она о чем-то ему рассказывала, размахивая руками, а вокруг бегали дети. Маленькая девчонка, орала благим матом, потому что мальчик отобрал у нее какую-то игрушку.
Нина остановилась за углом, прижалась спиной к стене дома и стала смотреть, как Максим ставит пакеты на землю, подходит к плачущей девчонке, пытается ее успокоить. А пацан в это время хватает пакеты, вытаскивает оттуда пачку пельменей и буханку хлеба. Алевтина даже не шелохнулась. На лице у нее не было ни тени беспокойства, просто равнодушная маска женщины, которая привыкла, что кто-то другой решает все ее проблемы.
— Вот так, — прошептала Нина, чувствуя, как в груди разгорается не просто злость, а какое-то дикое, животное возмущение. — Сидит королевой, а мой сын на побегушках.
Она уже хотела выйти из своего укрытия и наорать на эту женщину, чтобы та наконец подняла свою пятую точку и занялась собственными детьми, но в этот момент Максим поднял голову и случайно посмотрел в ее сторону. Их взгляды встретились, и Нина увидела в его глазах сначала удивление, потом стыд, а потом что-то похожее на мольбу: не подходи, мама, не начинай, пожалуйста.
И она не подошла. Развернулась и ушла быстрым шагом, почти бегом. Только пятки сверкали. Уже на ходу достала телефон, чтобы позвонить единственному человеку, который всегда ее понимал, — своей сестре из Пскова, о которой упомянула в разговоре.
— Ленка, привет, — сказала она в трубку, пытаясь отдышаться. — Ты не передумала? Можно я к тебе на недельку приеду? А то я тут с ума сойду.
— Приезжай, конечно, — ответила сестра, и Нина на секунду почувствовала облегчение, но оно тут же сменилось новой волной отчаяния, потому что бегство от проблем никогда ничего не решало. Проблемы всегда ждали тебя по возвращении, как верные псы.
В тот же вечер она собрала небольшую сумку, оставила на столе записку для Максима: «Уехала к тете Лене. Вернусь через две недели. Оставила 5000, на продукты. Сынок, пожалуйста, одумайся».
В Пскове она пробыла десять дней вместо двух недель. Не выдержала, вернулась раньше, потому что каждую ночь снился Максим, худой, бледный, с мешками под глазами, и снилась эта Алевтина с ее вечно брюхатым пузом, и снились чужие дети, которые называли ее сына папой, и от всего этого она просыпалась в холодном поту и до утра не могла уснуть.
Когда она вошла в свою квартиру, первое, что бросилось в глаза, — пустой холодильник. Деньги, которые она оставила, исчезли, но продуктов в доме не прибавилось. Значит, Максим взял их себе, на свою новую семью. На столе лежала записка, ее собственная, та, что она оставила перед отъездом. Он даже не взял ее с собой, просто прочитал и положил обратно.
Нина Васильевна медленно прошла в зал, села на тот самый продавленный диван, и только тогда заметила, что на журнальном столике лежит еще одна записка, написанная неровным, торопливым почерком Максима:
«Мама, я решил переехать к Але. Будем жить вместе, потому что ей нужна помощь. Скоро рожать, а с детьми некому сидеть. Я не бросаю тебя, но ты сама сказала, что не принимаешь ее. Мне жаль, что так вышло. Я тебя люблю. Ключи от квартиры я положил в ящик под почтовым ящиком, мало ли. Прости».
Она перечитала эту записку пять раз, и каждый раз слова казались ей все более чужими, будто их писал не ее сын, а какой-то незнакомый человек, которому наплевать на мать, на ее здоровье, на ее чувства.
— Ну и катись, — сказала она вслух, смяла она записку в комок и бросила в угол. — Катись к своей Але. Посмотрим, как ты запоешь через полгода.
Но она знала, что будет следить издалека, расспрашивать соседей, иногда тайком приходить к тому дому и смотреть, как там живут, и что каждый раз, когда она увидит Максима уставшим и измученным, сердце у нее будет кровоточить. Но она не подойдет, не поможет, не скажет доброго слова, потому что если она сейчас сдастся, то потеряет не только сына, но и уважение к самой себе.
А через месяц, проходя мимо продуктового магазина у их дома, она встретила Алевтину. Та шла тяжелой походкой, держась за огромный живот, и с ней был старший сын, который плюнул на тротуар перед Ниной.
— Понарожали, — громко сказала Нина, глядя им вслед.
Дома она достала телефон, набрала номер Максима. На том конце никто не ответил — только долгие гудки, а потом механический голос, предлагающий оставить сообщение. Она не стала оставлять сообщение.
Алевтина родила девочку, и Максим записал ее на свою фамилию. Хотя все, кто видел этого ребенка, в один голос говорили, что девочка чернявая, совсем на него не похожая. Максим не был отцом, но теперь у него было пятеро чужих детей на шее и женщина, которая даже не думала выходить на работу.
— Дурак, — сказала Нина, когда ей об этом рассказали. — Круглый дурак. И я, дура, его таким воспитала.
И она села писать завещание, потому что решила квартиру свою оставить не Максиму, а племяннице, дочери той самой Лены из Пскова.
А Максим приходил к ней еще дважды. Сначала за документами на квартиру, которые она не дала, а потом — через полгода, когда Алевтина выгнала его из дома, сказав: «ты мало зарабатываешь, и вообще ты не мужик, а тряпка».
Он пришел ночью и стучал. А Нина не открыла. Стояла с другой стороны двери, прижимая ладони к дереву, и плакала, но не открыла.
— Ты сам выбрал, сынок, — прошептала она сквозь слезы. — Я тебя предупреждала.
И только когда стук прекратился и в подъезде стихли шаги, она повернула ключ, приоткрыла дверь и выглянула. На лестничной площадке никого не было, только валялся окурок и пустая пластиковая бутылка. Нина стояла в проеме, глядя на эту бутылку, и не могла понять, почему ей кажется, что жизнь ее сына так же пуста и брошена, как этот мусор на бетонном полу.