В цветочный салон, визитка которого застряла в букете Веты Майер, отправился Савинов, потому что торговая точка располагалась недалеко от городской клинической больницы номер два, а Андрей уже неплохо ориентировался в том районе.
— Вот стервец, — прокомментировала Сенцова, — берет цветы возле работы, чтобы время не тратить.
— Неужели совсем дурак и лично за ними ходит? — не мог поверить Важенин. — Курьерскими службами он не пользовался, хорошо, но ведь всегда можно нанять кого-то, чтобы не светиться.
— А вот мы от Андрея скоро узнаем, совсем дурак или не до конца, — усмехнулась следователь.
Долго ждать не пришлось. Савинов позвонил из ближайшего исправного автомата и сообщил две новости.
— Во-первых, — передала Галина с его слов Важенину, — Левашова по фотороботу опознали.
— Выходит, дурак, — констатировал Валерий. — Только нехорошо, что мы везде с этой убогой картинкой суемся. Нужна фотография.
— Достанем. Вызову на допрос всех опознавших и покажу фото.
— Вы сказали “во-первых”, а что во-вторых?
Сенцова хищно улыбнулась:
— Внешность у нашего доктора колоритная, и его запомнили. Он покупал цветы неоднократно, но с перерывами. После очередного перерыва появился недавно, и вот эта корзина — вторая.
— То есть… — задумчиво проговорил Важенин, — актрисе он подарил уже два букета. Вот бы соотнести паузы в его визитах с датами убийств Панасюк и Зотовой! Наверняка он и для них цветы там же брал.
— Попробуем, — Сенцова пожала плечами. — А ты молодец, Валера, зацепился за тайного поклонника Зотовой и раскрутил. Я ведь сомневалась, что ее клиент и цветочник — одна фигура, и мы никогда бы этого не узнали наверняка, если б не визитка!
— А вот меня это смущает, — вздохнул Важенин. — Как он допустил такую оплошность?
— Да почему оплошность-то? Мы обнаружили визитку, потому что цветы попали к нам в руки до того, как их выбросили вместе с упаковкой. Если б не твой разговор с Майером, мы и не получили бы ничего.
— Но у Яны Панасюк, которая хранила и открытки, и упаковку, никакой визитки не нашлось.
— А зачем она ей? В новый подарок не вложишь. Валера… — Сенцова внимательно поглядела на майора. — Выкладывай все, что смущает. Времени мало.
— Да не смущает, просто… Еще только второй букет, а их должно быть минимум четыре. Ловить на передаче цветов глупо — значит, берем с поличным. Но как предсказать, где и когда он нападет?
Галина побарабанила пальцами по столу и будто бы нехотя произнесла:
— На премьере.
Важенин поднял на нее глаза, нахмурился.
— Что?
— Он попытается убить Майер на театральной премьере. Или сразу после. Публично — вот что главное.
***
После разговора с Гришей Левашов вызвал к себе Ирину Золотницкую.
Молодая женщина, смущенно озираясь, села на предложенный стул и застыла на нем с прямой спиной и натянутой улыбкой. Стас никогда не приглашал ее в кабинет “для важного разговора”. В последнее время он и вовсе ходил мимо, не удостаивая сотрудницу даже взглядом, а тут вдруг… И не крикнул из-за стенки — лично подошел, взял под локоток, заговорил тихо-тихо, а для этого ему пришлось наклониться к ее уху. Когда его дыхание щекотнуло шею, Ирина чуть инфаркт не схлопотала: горячая волна пробежала по телу сперва вверх, потом вниз. Ей даже неловко стало, что она такое почувствовала. Потом он повел ее за собой, держа за руку, а она шла и млела, прилагая все силы, чтобы переставлять ноги, потому что колени подгибались.
— Ириш, как тебе вообще у меня работается? — спросил Левашов непринужденным тоном, развалясь в кресле и глядя на нее с веселым любопытством.
— Хорошо, Станислав Константинович, — пролепетала Золотницкая.
— Зарплата маленькая, я понимаю, но интересно хотя бы?
— Очень! — вот тут Ирина ничуть не кривила душой, даже глаза загорелись. — Безумно интересно! Да и дело важное!
— Ты понимаешь, Иришка, что мы на пороге создания очень важного препарата? Еще чуть-чуть, и можно будет тесты начинать. Пока лабораторные, а там и до клинических испытаний дойдем. Вот я уверен, что уже в следующем году пациенты моего отделения начнут получать наши блокаторы вместо химии.
— Вашего отделения? — переспросила Ирина.
— Именно. Я пока не объявлял, но главный обещал наконец гематологию уважить, меня заведующим поставит. Вот, присматриваюсь к вам, выбираю, кого бы туда оформить… Ты как насчет работы с пациентами? Денег, конечно, побольше станет!
Ирина вновь чуть не задохнулась, но на этот раз уже от осознания открывающихся перспектив. Ничего себе! А Гришка-то, дурак, увольняться хотел!
— Я очень даже за, Станислав Константинович, если вы в меня верите…
— Ирочка! — Левашов потянулся и взял Золотницкую за руки, чуть сжал, медленно, словно нехотя, выпустил. — Как я могу не верить в женщину, столько лет преданно трудившуюся бок о бок со мной? Мы ведь больше, чем коллеги, — мы соратники! Ты чувствуешь?
Да, она чувствовала, очень даже чувствовала, особенно когда его темные блестящие глаза так пристально разглядывали ее, задерживаясь то на ямке над ключицами, то на груди… Золотницкая медленно кивнула, уставившись на Стаса, словно загипнотизированная.
— Очень рад, Ириша. Что скажешь, если мы отметим твой профессиональный рост?
— В каком смысле?
— В прямом. Пойдем сегодня в кафе, посидим, поедим… У тебя вечер свободен?
Вообще, Ирина Золотницкая заикой не была, но в эту минуту едва смогла промычать: “Угу”, чем вызвала у Левашова снисходительную улыбку.
— Значит, договорились? После работы не убегай без меня.
Тут на столе у Стаса зазвонил телефон. Не дожидаясь, пока ее попросят, Ирина вернулась в лабораторию. Рябинин, возившийся у самописцев, покосился на нее.
— Что такая счастливая, Золотницкая?
— Да так… — Ирина решила не говорить Рябинину о грядущем свидании с Левашовым.
А это будет именно свидание, зачем еще ему ужинать с ней в кафе? Отметить рост, ха! И нет у него никаких любовниц-студенточек, все наврал Рябинин! Неужели он наконец заметил и оценил ее?!
***
Войдя в кабинет Сенцовой, Андрей застал ее в состоянии жарких дебатов с Важениным.
— Это против его правил! И кто даст подойти к ней, чтобы ударить ножом? — кипятился Валерий.
— Значит, орудием будет не нож, — парировала Галина.
— Объясните!
— Прояви терпение!
Савинов деликатно постучал костяшками пальцев по внутренней стороне двери, спорщики замолчали и обернулись к нему.
— Явился, герой! — довольно потирая руки, воскликнула Сенцова. — Садись, сейчас буду сказку сказывать.
Андрей с готовностью приземлился на ближайший свободный стул, но тут в животе у него взвыло так тоскливо, что следователь посмотрела на капитана почти с жалостью.
— Вот же голодающее Поволжье, — сказала она. — Валера, ты тоже, поди?
Как ни хотелось продолжить разбор дела, Важенин вынужден был признать, что и его желудок вот-вот начнет сам себя переваривать, и кивнул.
— Ну что с вами делать? Идите, поешьте, потом жду назад. Столовая на первом этаже. Там, правда, очередина…
— А вы? — спросил Андрей.
Галина пожала плечами и достала из сумки какую-то булку. Савинов возмутился:
— Не, это не обед! Идемте с нами. А дискуссию можно и за столом продолжить.
Ему удалось уговорить Сенцову, и на обед троица отправилась вместе.
***
Столовая в прокуратуре представляла собой огромное помещение с выложенными гранитом стенами и полом. Флер суровейшего аскетизма лежал на всем, начиная от обстановки и заканчивая лицами женщин на раздаче. Зато еда оказалась вкусной, порции — большими. Это приятно удивило оперативников, а цены и вовсе порадовали их. Андрей с Валерием набрали полные подносы, Галина же ограничилась капустным салатом, биточком и стаканом компота из сухофруктов. На взгляд Важенина, она могла позволить себе блюдо и посытнее, но, с другой стороны, вдруг своей стройностью следователь обязана как раз диетическому питанию? При ее сидячей работе и тотальной нехватке времени на занятия спортом недолго и располнеть.
Сели они очень удачно — за столик в углу рядом с огромным горшком, из которого торчал ствол самой настоящей пальмы с внушительных размеров листьями.
— Приятного аппетита всем, — радостно сказал Андрей и накинулся на еду.
— Мы, в общем-то, готовы слушать вашу сказку, — заметил Валерий, нацеливаясь на первое.
Сенцова усмехнулась:
— Что ж… Я не против. — Она отделила вилкой кусочек биточка, съела его, запила компотом и приступила к повествованию.
…Жил-был мальчик — хорошенький, умненький и талантливый. И была у мальчика мама, тоже очень умная и необыкновенно красивая. Сын маму обожал, в рот ей смотрел и все-все запоминал, чему она его учила. А учила она многому: аккуратности, опрятности, честности, хорошим манерам, дисциплине, самоконтролю. Если мальчик ошибался — наказывала. Иногда очень больно, но мальчик так любил свою маму, что прощал ей даже жестокость.
Была у мальчика мечта. Он хотел выучиться, получить профессию, встретить хорошую девушку, завести с ней деток и воспитывать их так же строго и справедливо, как воспитывала его мама. Обычные человеческие желания, ничего из ряда вон выходящего.
Вот только мама у мальчика совсем мало зарабатывала, и мальчик плохо одевался. В школе-то над ним, может, и не смеялись, потому что одноклассники тоже не могли богатыми родителями похвастаться, а вот на учебу в институт предстояло ехать в город, и там уж нужны были бы деньги. Мальчик думал, что мама что-то откладывает, и жил себе спокойно.
А еще не ладилось у мальчика с девочками. Мама-то учила, что нужно вести себя прилично, до свадьбы только за ручку гулять, а о поцелуях и чем-то большем даже не думать. Но девочкам ведь романтику подавай, и чем старше девочка, тем сильнее ей этой романтики хочется. А у мальчика в наличии одно джентльменское воспитание, даже лишних денег на цветы нет.
И в гости на дни рождения друзей он вынужден был у мамы отпрашиваться, потому что у кого-то родители выпивают, у кого-то дядья уголовники — к таким ходить нельзя.
В скором времени начала мама диктовать мальчику правила жизни: не пей, не кури, не развратничай, не хулигань и не дружи с теми, кто все это делает. Рос мальчик, слушал маму и не замечал, что постепенно теряет друзей, а друзья эти бывшие вполне успешно друг с другом общаются, только его почему-то к себе в игры не зовут. И стало мальчику казаться, что все живущие неправильно как будто счастливее.
Мальчик взрослел, умнел и однажды вдруг понял, что мама-то его обманывает! Денег у нее нет не из-за того, что платят мало, а по причине любви к выпивке. А папы у мальчика нет не потому, что все мужики козлы и предатели, а потому что его и не было — не знала мама, от кого сына родила. Она всю жизнь искала мальчику папу и продолжала это делать, пока он примерно учился и ее советы слушал.
А потом мама очень много выпила или привела в дом совсем плохого “папу”, и случилась беда, после которой что-то в мальчике сломалось. Он перестал верить своей маме, но разлюбить-то ее не мог. И голос ее в голове у него, как заезженная пластинка говорил и говорил, нудил и нудил. А иногда визжал и даже “бил” мальчика, как била его вконец спившаяся мать.
Однажды мама умерла. Может, допилась, а может, и убил ее кто-то из собутыльников, и остался мальчик один. Вернее, это он так думал, что один, но на самом деле мама никуда не исчезла, а притаилась в его голове и ждала момента.
Момент долго не наступал. Мальчик выучился, начал работать, стал людям помогать, потому что это правильно — так мама учила. Только с девочками все не ладилось. Уже не юношей — мужчиной мальчик стал, а все никак не получалось ту единственную встретить. Какие-то они были неправильные, эти женщины — сразу целоваться лезли, в постель норовили мальчика затащить. А мама же не велела до свадьбы! Но женщин тех он не наказывал: они ему были неинтересны, не любил он их.
А потом мама вдруг вернулась. Со всеми своими поучениями и строгостью. Правда, звали ее теперь по-другому, но это была она — мальчик ее сразу узнал! И стало ему горько, оттого что он несчастен, а ей хоть бы что: живет себе, здравствует, все так же поучает других.
Решил мальчик провести воспитательную работу. Он ведь вырос, возмужал и стал намного сильнее. Теперь он мог с мамой поспорить. А чтобы она не обижалась на мальчика, он ей цветы дарил перед встречей. С открыткой. С пустой открыткой, потому что не знал мальчик, что сказать матери. Словами-то он не умел чувства выражать, не научили. И вот поспорил мальчик с мамой, а по сути, наказал. Первым ударом разрубил их связь материнско-сыновнюю, а вторым навсегда заставил ее замолчать. Теперь-то она никому ерунду внушать не будет, никому жизнь не испортит, как мальчику.
Но не просто человека наказать, ой, не просто. Переживал мальчик, заработал себе нервный срыв и лег в больничку. Лечили его долго — целый год! Но вылечили. Мальчик справился с нервами, взял себя в руки, вспомнил материнские уроки по самоконтролю и дисциплине и вернулся к работе. Снова стал хорошим и людям помогать продолжил.
И опять с девочками не заладилось. Не понимал мальчик, в чем дело: он ведь с мамой разобрался, победил, но голос ее опять в голове звучит! Мучился он, размышлял, и вдруг в один прекрасный день мама снова к нему пришла. Так и оторопел он, к месту пристыл. А потом как понял: это другая мама. Не та, что поучала, а та, что пила по-черному. Маска такая. И он эту маску тоже сорвать должен, как первую.
От идеи до замысла, от замысла к действию путь недолгий. Наказал мальчик и эту маму, а перед тем тоже цветы дарил, но уже не пустую открытку прикладывал, а с рисунком. Рисунок был простым, но со смыслом, и только мальчик его понимал.
После этого спора с мамой мальчику плохо уже не было, да и некогда болеть, когда третья мама объявилась! На этот раз блудница. Маску похоти мальчик особенно ненавидел, потому что сам так и не познал радости любви и страсти, ведь мама учила его от них отказываться.
Сорвал мальчик маску, разоблачил ложь. Действовал по старой схеме: цветы с загадочным рисунком, а потом встреча в безлюдном месте.
Тут-то ему и остановиться бы, да только не утихал в голове голос матери: по-прежнему звала и отвергала, воспитывала и ругала, обещала и предавала. Лживая, лицемерная, даже не двуличная — многоликая! Ну чисто актриса.
И понял мальчик: все, что он до этого делал, — пустое. Нужно замкнуть цепочку — встретиться лицом к лицу с мамой, не испугаться, в глаза ей посмотреть и не разрывать связь между ними, а наоборот.
…Галина замолчала и снова принялась за еду. Важенин и Савинов, давно уже опустошившие свои тарелки, молчали. Наконец Андрей спросил:
— А что значит… наоборот?
Сенцова похрустела капустой и ответила:
— Психиатр считает, что наш маньяк, мужики, собирается покончить с собой. Его же все равно схватят, когда он убьет актрису. А разделается он с ней прилюдно, потому что у него ум шаблонный. Актриса равно публичность. Он по-другому не мыслит. И разорвать связь с матерью не может. А значит, надо вместе с ней уйти, тогда наступит конец.
— Но почему? — Важенина не удовлетворило объяснение Галины. Да и не было это объяснением — скорее, версией. — А что, если маньяк все-таки убивает сериями, и закончив цикл, начнет следующий?
— В ромбе, который убийца нарисовал для Веты Майер, стоит точка, — напомнила Сенцова. — Психиатр высказал свое мнение, и оно действительно не обязано быть истиной, но ведь точка! Он нарисовал четырехугольник, словно присвоив четвертый номер очередной жертве. Будь это цикл, ромб означал бы новый этап. Но точка в нем говорит одно: наш “мальчик” и себя включил в список жертв.
— Что же тогда было у учительницы?
— Может, и ничего, — сказала Галина. — Психиатр предположил, что то убийство было первым, и никакой ритуальности преступник не соблюдал. А вот уже на второй жертве…
— Стоп, — остановил ее Важенин. — А что за предположение с лечением невроза?
— Дело в том, — следователь отставила пустую тарелку и подвинула к себе стакан с недопитым компотом, — что в той версии, которую я вам изложила, маньяк-то наш вовсе не псих. Вернее, псих, но осознающий свое безумие. Для него первое убийство стало стрессом. И может, именно поэтому он и покончит с собой — понимает, что иначе не остановится. Левашов ведь врач, все-таки.
— Погодите! — воскликнул Андрей. — А Левашов ведь был любовником Панасюк!
— И? — Сенцова и Важенин одновременно кивнули.
— А вы упоминали о проблемах с женщинами. Мол, не спал он с ними, не мог… Что-то не срастается.
Галина задумчиво потерла кончик носа, потом сказала:
— Я ведь сейчас изложила вам лишь версию. В ней гипотетично абсолютно все, включая историю взаимоотношений серийника с матерью. Кроме того, у Левашова есть сестра, а по выкладкам психиатра выходит, что мать изломала психику сыну, как раз потому что он был с ней один на один.
Она подняла на оперативников свои ореховые глаза, и Важенин вдруг подумал, что они у следователя очень красивые.
— Получается, у нас психологический портрет не соответствует фактологическому материалу. Для начала надо изучить биографию Левашова. Значит, едем в адресное бюро, запрашиваем сведения о месте его рождения и так далее…
— Можно же обратиться к сестре, — удивился Андрей.
— Нет, внимание милиции может насторожить его раньше времени, — возразил Важенин, поднимаясь и подтягивая за рукав Савинова. — Погнали.
— Быстрые же вы, — Галина тоже поднялась, забыв о компоте. — А я попробую добиться установления наблюдения за Левашовым и предъявлю его реальное фото свидетелям.
— Я должен предупредить Майеров, — добавил Валерий.
— Панику поднимут, — скривилась Галина. — Да и не тронет он эту артистку до премьеры.
— А если ваш психиатр и здесь ошибается?! — чуть не взорвался Важенин. — Вы же видите, сколько расхождений!
— Ладно, скажи своему дружку-адвокату, чтобы в темное время суток супругу сопровождал, — сдалась Сенцова. — Но о деталях не распространяйся!
***
Левашов много чего думал о своей сестре, но психических отклонений за ней пока не замечал, а потому встревожился не на шутку, услышав то, что говорила Олеся.
— Стас, я видела ее своими глазами, в паре метров от меня стояла!
— Не неси чушь, Олеся. Что ты вообще делала здесь, почему не зашла ко мне?
— Я не знала, где ты. Разволновалась. Стас, это правда!
— И почему же она тебя не узнала?
— Да потому что мне тогда было тринадцать, больше двадцати лет прошло!
— Вот именно, прорва времени. Как ты можешь быть уверена, что это она?
— У нее одной такие глаза!
— Это какие?
В трубке наступила тишина. Олеся молчала, Стас слышал только ее дыхание. Потом она спросила:
— Ты что… не помнишь?
— Ну-у-у…
— Стас! Ты не помнишь, как она выглядела?! Да как же так можно?!
— Не ори, а?
— Что ты за человек?!
По ушам долбануло — Олеся бросила трубку на рычаг.
Левашов сидел, глядя в одну точку. Трубка висела в руке, из динамика неслись короткие гудки, но он не слышал их. В ушах продолжал звучать голос сестры: “Ты не помнишь?!” А ведь он действительно забыл. Помнил имя, помнил их встречи, их ночи. Помнил, как узнал, что ее больше нет. А вот лицо висело в памяти расплывчатым пятном. Защитный механизм сработал безукоризненно, ограждая его от непреходящего чувства вины.
Пальцы свело внезапной судорогой. Стас очнулся, вернул телефонную трубку на место, помассировал ладони. Без толку. Он знал, что поможет только одно, но пока не мог сделать этого. Не сейчас, позже. Придется немного потерпеть.
Все опубликованные главы
❗БОЛЬШЕ РАССКАЗОВ В НАВИГАЦИИ ☘
👇 Ссылки на другие ресурсы, где я есть:
Анонсы, короткие рассказы и просто мысли — в MAX
Писательские марафоны и наброски будущих творений — в ВК
Дублирование публикаций Дзен — Одноклассники