«Я молчала три года, терпела их «семейные ценности», но когда этот чемодан с надписью Gucci (подделка) оказался в моей прихожей, я вспомнила про наследство бабушки. И начала действовать.»
Замок входной двери щелкнул как-то неправильно. Слишком долго, с заминкой. Аня, стоявшая у плиты и помешивающая соус для пасты, замерла. Лопатка повисла в воздухе. Она знала этот звук. Так Витя открывает дверь, когда пытается пронести в дом что-то, чего она не должна увидеть сразу. Или кого-то.
Сначала в прихожую вкатился он. Чемодан. Огромный, твердый, цвета фуксии, переходящей в какой-то ядовитый пурпур. Аня мысленно назвала этот оттенок «дохлая фуксия». На боку чемодана красовался логотип «Gucci», но даже с расстояния в пять метров было видно, что буквы «G» пришиты криво, а одна из них слегка заваливается набок. Подделка. Дешевая, кричащая, как и всё, что принадлежало его сестре.
За чемоданом вплыла она. Алина. В распахнутом бежевом тренче, несмотря на теплый сентябрьский вечер, с волосами, уложенными в небрежный пучок, который наверняка стоил ей двух часов перед зеркалом. От нее пахло тяжелыми духами с нотками ванили и мускуса — запах, который Аня ненавидела всей душой, потому что он напоминал ей о днях рождения свекрови и лицемерных поцелуях в щеку.
Витя, ее муж, суетился вокруг сестры, как официант вокруг капризной посетительницы. Он подхватил чемодан, попытался задвинуть его в угол прихожей, но тот упрямо перегородил проход в гостиную.
— Витюш, ну поставь аккуратнее, там же лабутены, — пропела Алина, даже не глядя на брата. Ее взгляд скользнул по коридору и уперся в Аню, застывшую в проеме кухни с лопаткой в руке.
Повисла пауза. Тяжелая, вязкая, как тот соус, который уже начинал пригорать.
— Анечка, привет, дорогая! — Алина изобразила улыбку, растянув губы так, что обозначились тонкие морщинки вокруг рта. — Не представляешь, какой у меня форс-мажор! Ремонт встал, прораб — скотина, жить негде. Я буквально на месяц, не больше. Ты же не против?
Она сделала шаг вперед, явно намереваясь обнять Аню. Аня выставила лопатку вперед, как оружие. Алина остановилась.
Аня перевела взгляд на Витю. Тот стоял, опустив глаза, и теребил ручку чемодана. Его лицо приобрело тот самый оттенок виноватого щенка, который Аня когда-то находила трогательным, а теперь он вызывал у нее только глухое раздражение.
— Витя, — голос Ани прозвучал тихо, почти шепотом, но так, что слышно было каждое слово даже в дальнем конце коридора. — Твоя сестра полгода назад, при всей твоей драгоценной мамочке, при гостях, назвала меня бесплодной курицей, которая зря переводит воздух в вашей династии. Она сказала, что я держусь за тебя только из-за квартиры. Ты помнишь этот день? Я помню. Я помню, как ты сидел и молчал, уткнувшись в салат. А теперь эта женщина хочет пожить у нас месяц? Ты в своем уме?
Тишина в прихожей стала звенящей. Алина замерла с приоткрытым ртом. Витя наконец поднял глаза. В них плескалась та самая смесь страха и упрямства, которую Аня знала слишком хорошо.
— Ань, ну послушай, — он шагнул к ней, выставив руки вперед, будто успокаивая дикое животное. — У нее действительно ремонт. Это же семья. Бабушка всегда говорила, что мы должны помогать друг другу. Тем более… ну у нас же комната пустует.
Он запнулся. И Аня поняла, какое слово он проглотил в последний момент. «Детская». Комната, которую они планировали как детскую три года назад, когда только въехали в эту квартиру. Комната, в которой Аня устроила свой кабинет и гардеробную, потому что ждать ребенка с каждым годом становилось всё бессмысленнее.
Это был удар ниже пояса. Витя знал, куда бить.
Аня ничего не ответила. Она медленно положила лопатку на тумбочку, сняла фартук, повесила его на крючок. Затем взяла с полки ключи от своей машины и сумочку.
— Анечка, ну ты куда? — всполошилась Алина. — Мы же даже не поужинали! Я так хотела посидеть с вами, поболтать…
Аня обулась, не глядя на них. Открыла входную дверь.
— Ноги твоей здесь не будет, — сказала она спокойно, глядя прямо в глаза Алине. — Я этого не хочу. И если Витя решил, что твое присутствие здесь важнее моего мнения, пусть он с тобой и ужинает.
Она вышла в подъезд и захлопнула дверь. Но не ушла сразу. Прислонилась спиной к холодной стене и прислушалась.
Из-за двери донесся голос Алины, уже не сладкий, а резкий:
— Вить, ну что за цирк? Я же говорила тебе — решай вопрос со своей истеричкой. Ты мужик или кто?
И ответ Вити, тихий, почти жалобный:
— Алин, дай ей остыть. Она перебесится. Ты же знаешь, она у меня… отходчивая.
Аня прикрыла глаза. Отходчивая. Значит, он думает, что она просто «перебесится».
Она спустилась по лестнице, села в машину и уехала в ночь, не зная еще, что вернется в эту квартиру совсем другим человеком. И не зная, что через час, сидя в круглосуточном кафе с чашкой остывшего чая, она откроет приложение видеонаблюдения на телефоне и увидит то, что перевернет всю ее жизнь.
Кафе называлось «Уют». Ирония заключалась в том, что уютнее всего Аня чувствовала себя именно здесь, в одиночестве, за столиком у окна, глядя на проезжающие мимо машины и мокрый асфальт.
Она заказала чай с чабрецом и яблочный штрудель, но не притронулась ни к тому, ни к другому. В голове крутилась одна и та же сцена: день рождения свекрови, полгода назад. Загородный дом Марьи Ивановны, накрытый стол, гости, родственники.
Алина тогда выпила три бокала шампанского. Дешевого, Аня точно знала, потому что сама покупала его по акции в супермаркете по просьбе Вити. Но Алина пила его с таким видом, будто это «Вдова Клико».
— Вить, слушай, — Алина говорила громко, явно рассчитывая, что слышать будут все. — А мама волнуется. Кому вы дом в деревне оставите? Ну, бабушкин дом? Ты же знаешь, там участок, перспективы. У нас-то с Сережей уже двое, родня размножается. А твоя…
Она сделала паузу, обвела гостей пьяным взглядом, остановилась на Ане.
— А твоя квочка только зерно клюет, а яиц нет. Годы идут, Вить. Бесплодная курица — она и есть бесплодная курица.
За столом повисла тишина. Кто-то нервно кашлянул. Свекровь, Марья Ивановна, поджала губы и принялась усердно резать кусок буженины, делая вид, что ничего не слышала. Витя уткнулся в тарелку с салатом и начал ковырять его вилкой с таким усердием, будто искал там жемчужину.
Аня тогда встала, молча вышла из-за стола, оделась и уехала на такси. Витя вернулся домой через четыре часа, пьяный, и пробормотал что-то про «ну ты же знаешь Алинку, она не со зла, она просто выпила».
Сейчас, сидя в кафе, Аня прокручивала этот момент снова и снова. Не со зла. Выпила. А то, что эти слова врезались в нее, как осколки, и до сих пор сидели где-то под ребрами, причиняя боль при каждом вдохе, — это, конечно, ерунда. Она же «отходчивая».
Она вздохнула и взяла телефон. Открыла приложение камер видеонаблюдения. Эту систему они установили полгода назад, после того как в подъезде кто-то вскрыл соседскую квартиру. Витя тогда ворчал, что это паранойя, но Аня настояла. И теперь, сама не зная зачем, она нажала на иконку «Просмотр архива».
Камера в прихожей показывала коридор и часть гостиной. Время — через пятнадцать минут после того, как Аня хлопнула дверью.
Алина стояла посреди коридора, уперев руки в бока. Витя подошел к ней, и Аня ожидала увидеть, как он виновато разводит руками. Но вместо этого он вдруг обнял сестру. Крепко, по-свойски. И рассмеялся.
Аня увеличила громкость.
— Не волнуйся, — говорил Витя, и голос его звучал совсем не так, как пять минут назад, когда он уговаривал Аню. Он звучал уверенно, даже цинично. — Перебесится. Она же зависимая. У нее кроме нас никого. Пусть думает, что мы ссоримся. Месяц потерпим, потом дом продадим, и ты откроешь свой салон. Бабушка долго не протянет, а завещание я уболтаю. Скажу, что Анька сама не хочет детей, что она карьеристка. Мать на нашей стороне.
Алина хмыкнула.
— А если не перебесится? Если она тебя бросит?
— Не бросит, — Витя махнул рукой. — Она без меня никуда. Я ее держу на коротком поводке. Всё, Алинка, располагайся. Завтра поговорим о деталях.
Аня выключила запись. Руки дрожали так, что она едва не уронила телефон на стол.
Значит, вот оно что. «Отходчивая». «Зависимая». «На коротком поводке».
Она просидела в кафе еще час, переваривая услышанное. Потом заказала еще чаю, уже крепкого черного, без сахара, и начала думать.
Дом в деревне. Тот самый дом бабушки Вити, Антонины Петровны. Старый, но добротный, на двадцати сотках в пригороде, который, по слухам, вот-вот должны были включить в городскую черту. Аня была там всего пару раз. Бабушка Антонина, сухая, строгая старуха восьмидесяти трех лет, встретила ее настороженно, но без враждебности. Она долго расспрашивала Аню о работе, о жизни, а потом, когда Витя вышел во двор, вдруг сказала:
— Ты, внучка, держись. Витя-то мой хороший парень, но слабый. А Алинка — та еще змея. Я всё вижу, хоть и далеко живу. Ты не давай им себя сломать.
Тогда Аня не придала этому значения. Списала на старческие чудачества.
Теперь она вспомнила эти слова иначе.
Она открыла заметки в телефоне и начала писать. Пункт первый: «Узнать точное состояние бабушки и условия завещания». Пункт второй: «Найти компромат на Алину». Пункт третий: «Проверить счета и документы на квартиру».
В час ночи она подъехала к дому. Свет в окнах гостиной горел. Аня поднялась на свой этаж, но не стала заходить сразу. Она остановилась на лестничной площадке и заглянула в глазок соседней двери. Нет, она не была параноиком. Она была человеком, которому только что показали его место в этом мире, и это место ей категорически не нравилось.
Из квартиры пахло жженым сахаром. Аня сразу узнала этот запах. Алина с детства обожала жечь гренки на сковороде, а потом давиться ими, изображая жертву, чтобы Витя ее жалел. Это был их семейный ритуал, их тайный код. И сейчас Алина нарочно устроила это представление, чтобы напомнить брату о детстве, о том, кто здесь на самом деле «свой».
Аня глубоко вздохнула и открыла дверь своим ключом.
В коридоре стоял всё тот же фуксиевый чемодан. Из кухни доносился смех Алины и голос Вити, что-то рассказывающего про их детские проделки.
Аня разулась, повесила сумку и, не заходя на кухню, прошла в спальню. Закрыла дверь на замок. Достала телефон и набрала номер своей подруги, Риты, которая работала юристом в крупной компании и специализировалась на наследственных делах.
— Рит, привет. Извини, что поздно. У меня к тебе дело на миллион. В прямом смысле.
Утро началось с запаха кофе. Не того кофе, который варила Аня, в турке, с кардамоном и щепоткой соли, а растворимого, дешевого, из банки, которую Алина, видимо, привезла с собой.
Аня вышла на кухню в шелковом халате, с идеально уложенными волосами и легким макияжем. Она спала всего четыре часа, но выглядела так, будто провела выходные в спа-салоне. Этому трюку она научилась за годы работы в крупной корпорации: когда ты на грани, ты должна выглядеть так, будто у тебя всё под контролем.
Алина сидела за столом, листая журнал, и пила кофе из любимой Аниной чашки. Той самой, с ручной росписью, которую Аня привезла из Праги.
— Доброе утро, Анечка! — пропела Алина. — А мы тут с Витюшей завтракаем. Ты вчера так поздно вернулась, мы не стали тебя ждать. Кофе будешь?
Аня улыбнулась. Улыбка была мягкой, почти материнской.
— Доброе утро, Алина. Спасибо, я попозже. У меня сейчас важный звонок по работе.
Она налила себе воды из графина, взяла яблоко из вазы и села на высокий барный стул у кухонного островка. Достала телефон, набрала номер, которого не существовало, и начала говорить громко, четко, с расстановкой, так, чтобы каждое слово долетало до открытой двери в комнату, где поселилась Алина.
— Да, Олег Петрович, доброе утро. Я подумала над вашим предложением. Сингапур? Да, я готова рассмотреть. Возглавить отдел — это интересно. Командировка на полгода? Еще лучше. Нет, с мужем я еще не разговаривала. А зачем? Он сейчас очень занят. У него родственники в гостях. Он же у нас за традиционные семейные ценности, пусть сидит дома, борщ варит сестре. Да, Олег Петрович, я перезвоню через пару дней с окончательным ответом. Спасибо за доверие.
Она положила трубку и откусила яблоко. Хруст раздался в наступившей тишине как выстрел.
Витя, который до этого момента молча жевал бутерброд, замер с открытым ртом.
— Ань, ты это серьезно? Сингапур? На полгода? — его голос дрогнул.
— Абсолютно серьезно, — Аня пожала плечами. — Ты же сам говорил, что мне нужно больше зарабатывать. Что моя карьера — это единственное, что у меня получается хорошо. Вот, буду зарабатывать. Тебе же не привыкать жить с родственниками, правда? Ты и так счастлив.
Она встала, взяла свой графин с водой и вышла из кухни, оставив Витю с открытым ртом, а Алину — с перекошенным от злости лицом.
В своей спальне Аня закрыла дверь и улыбнулась уже по-настоящему. Никакого Олега Петровича не существовало. Был реальный звонок от Риты, которая сообщила, что нашла контакты нотариуса, ведущего дела бабушки Антонины Петровны. И что завещание действительно существует, и условия там очень интересные.
Но эту информацию Аня оставит при себе. Пока.
Вечером того же дня Рита прислала ей скан документа. Аня читала его, сидя в своей машине на парковке супермаркета, и с каждой строкой ее брови поднимались всё выше.
Завещание было составлено три года назад. Бабушка Антонина завещала дом и участок своему внуку Виктору с одним-единственным условием: дом должен перейти «детям, рожденным в законном браке с Анной Сергеевной». Если в течение пяти лет с момента составления завещания у пары не появится ребенок, дом переходит в равных долях Виктору и Алине, а в случае развода — только Виктору, но с правом пожизненного проживания Анны.
Аня перечитала этот пункт трижды. Бабушка защитила ее. Старая женщина, которую все считали выжившей из ума, предусмотрела вариант, при котором Витя может попытаться избавиться от жены ради наследства. Она дала Ане козырь. И Аня собиралась им воспользоваться.
Но сначала нужно было узнать о противнике всё.
Прошло три дня. Аня вела себя образцово. Улыбалась, готовила ужины, даже пару раз посмеялась над шутками Алины. Витя расслабился. Он решил, что «баба перебесилась», и теперь жизнь налаживается. Алина тоже потеряла бдительность.
На четвертый день Аня дождалась, пока Алина уедет по своим делам (как выяснилось позже, на встречу с риелтором по поводу предполагаемой продажи бабушкиного дома, но об этом Аня узнала чуть позже). Она вошла в комнату, которую они с Витей когда-то планировали как детскую, а теперь оккупировала Алина.
Комната преобразилась. Повсюду были разбросаны вещи Алины: платья, туфли, косметика. На тумбочке у кровати стояла открытая косметичка. Аня не собиралась рыться в чужих вещах. Она просто хотела забрать из шкафа свои зимние сапоги, которые хранила в этой комнате.
Но когда она открыла дверцу шкафа, из косметички на тумбочке выпал сложенный вчетверо листок бумаги. Аня машинально подняла его, чтобы положить обратно, и взгляд зацепился за название препарата.
«Клостилбегит».
Аня знала это название. Она сама принимала его два цикла подряд два года назад, по назначению врача, когда они с Витей еще пытались завести ребенка. Препарат для стимуляции овуляции. Назначают женщинам с проблемами фертильности.
Рецепт был выписан на имя Алины Викторовны Смирновой.
Аня замерла. В голове зашумело. Она сфотографировала рецепт на телефон, потом аккуратно сложила его и вернула в косметичку. Затем, повинуясь какому-то холодному, расчетливому инстинкту, она открыла ящик тумбочки.
Там лежала папка с медицинскими документами. Аня пролистала ее. Выписки, анализы, заключения. Диагноз: вторичное бесплодие на фоне осложнений после хирургического прерывания беременности в подростковом возрасте. Шансы на естественное зачатие — менее пяти процентов.
Аня закрыла ящик и вышла из комнаты. В висках стучало.
Так вот оно что. Алина, которая травила ее за «бесплодие», сама годами пытается забеременеть и не может. Ее агрессия — это проекция собственного страха, зависть к тому, что у Ани хотя бы нет такого диагноза, а есть просто «пока не получается». Алина же знала, что сама виновата в своем состоянии. Тот аборт в семнадцать лет, о котором она никому не рассказывала, кроме, возможно, матери. От женатого мужчины, который бросил ее сразу после.
Аня села на кровать в своей спальне и набрала номер Риты.
— Рит, мне нужна полная медицинская карта Алины Смирновой. Да, я знаю, что это не совсем законно. Но у меня есть знакомый в страховой. Сделай что сможешь. Это очень важно.
Через два дня у Ани на руках была полная история болезни Алины. И еще кое-что. Старые письма, которые Рита нашла через общих знакомых, работавших с архивами. Письма семнадцатилетней Алины тому самому женатому мужчине. С подробностями, с мольбами, с признаниями.
Аня сложила всё это в отдельную папку на облачном хранилище и запаролила.
Теперь у нее было оружие. И она собиралась использовать его, но не так, как мог бы подумать кто-то. Не для шантажа. Для защиты.
Марья Ивановна, свекровь, явилась в субботу к пяти часам вечера, как и было условлено. Витя организовал этот ужин, чтобы «помирить девочек». Он был уверен, что присутствие матери сгладит углы и заставит Аню вести себя прилично.
Аня приготовила утку с яблоками. Свое коронное блюдо, которое всегда хвалили на семейных праздниках. Она колдовала над ним с утра, тщательно выбирая специи, следя за тем, чтобы корочка получилась хрустящей, а мясо — нежным. Алина весь день крутилась на кухне, давая бестолковые советы и пытаясь влезть в процесс. Аня вежливо, но твердо отстраняла ее.
К приходу свекрови стол был накрыт. Утка источала аромат, от которого текли слюнки. Марья Ивановна, грузная женщина с вечно поджатыми губами, вошла в гостиную и оценивающим взглядом окинула сервировку.
— Ну, здравствуйте, — она села во главе стола, по праву старшей. — Анечка, вижу, стараешься. Похвально. Алина, ты как устроилась?
— Замечательно, мамочка, — Алина улыбнулась. — Анечка так заботится, просто золото, а не невестка.
Аня улыбнулась в ответ. Если бы взгляды могли убивать, Алина уже лежала бы под столом.
Ужин начался чинно. Говорили о погоде, о ценах на бензин, о том, что молодежь нынче не та. Аня молчала, ела утку и ждала.
Марья Ивановна, осушив вторую рюмку наливки, решила, что пора переходить к главному.
— Анечка, — начала она, промокнув губы салфеткой, — вот ты у нас женщина современная, деловая. А я всё думаю: как же вы дальше-то жить будете? Квартира у вас хорошая, но без детей пустая. Мы с Антониной Петровной, бабушкой Витиной, часто это обсуждаем. Она переживает, кому дом оставить. Дом-то хороший, земля там золотая. Не хотелось бы, чтобы чужим людям досталось.
Аня положила вилку. Посмотрела на свекровь. Потом на Витю, который снова уткнулся в тарелку. Потом на Алину, которая замерла с бокалом в руке.
— Марья Ивановна, — Аня говорила спокойно, но каждое слово звучало весомо. — Я понимаю ваше беспокойство. И бабушкино. Но я хочу вам кое-что сказать. Мне не нужен этот дом. И квартира эта мне не нужна. Я хочу построить свой дом. На свои деньги. В Сингапуре мне предложили должность с таким бонусом, что я смогу снять там квартиру с видом на залив. А здесь…
Она сделала паузу, обвела взглядом гостиную, стол, лица родственников.
— А здесь пусто. И дело не в детях. Дело в том, что я устала быть чужой в этой семье. Устала от лицемерия. От того, что меня называют курицей за моей спиной, а в глаза улыбаются. От того, что мой муж считает меня «зависимой» и «отходчивой».
Витя дернулся, будто его ударили.
— Ань, ты чего? Я никогда…
— Не ври, Витя, — Аня посмотрела на него в упор. — У меня есть запись с камеры. Ты и Алина обсуждали, как потерпите меня месяц, а потом продадите бабушкин дом и откроете ей салон. Я всё слышала.
Тишина стала оглушительной. Марья Ивановна побледнела. Алина поперхнулась вином. Витя открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Это какая-то ошибка, — прошептал он наконец. — Ань, ты неправильно поняла…
— Я ничего не поняла неправильно, — Аня встала из-за стола. — Но я не собираюсь устраивать скандал. Я просто хочу, чтобы вы все знали: я в курсе. И я больше не буду играть по вашим правилам. Алина может жить здесь сколько угодно. С Витей. Я завтра уезжаю в деревню. К бабушке Антонине. Хочу поговорить с ней лично.
Она вышла из-за стола, оставив застывших родственников в полном оцепенении.
Деревня встретила Аню тишиной и запахом прелой листвы. Дом Антонины Петровны стоял на краю села, большой, бревенчатый, с резными наличниками и старым яблоневым садом. Аня приехала на своей машине ранним утром, когда туман еще стелился над землей.
Бабушка сидела на крыльце, закутанная в пуховый платок, и пила чай из блюдца. Увидев Аню, она не удивилась.
— Знала, что приедешь, — сказала она вместо приветствия. — Проходи, чайник горячий.
Они сидели на крыльце, пили чай с сушками, и Аня рассказывала. Всё. Без утайки. Про запись с камеры, про диагноз Алины, про завещание, про Сингапур. Антонина Петровна слушала молча, иногда покачивая головой.
— Я же говорила тебе, внучка, — сказала она, когда Аня закончила. — Витя хороший парень, но слабый. А Алинка с детства такая. Всё ей чужое подавай. И мать ихняя такая же. Я-то думала, может, одумаются. Ан нет.
Она вздохнула, поставила блюдце на перила.
— Ты зачем приехала, Аня? За домом?
— Нет, бабушка, — Аня покачала головой. — Я приехала сказать вам, что я не собираюсь бороться за наследство. Я не хочу быть частью этой грызни. Я просто хочу, чтобы вы знали правду. А дом… пусть решают по совести.
Антонина Петровна долго смотрела на Аню, потом вдруг улыбнулась, и в ее выцветших глазах мелькнул огонек.
— А я ведь переписала завещание, внучка. Вчера. Нотариус приезжал.
Аня замерла.
— На кого?
— На тебя, — просто сказала бабушка. — С одним условием. Ты простишь их и не разведешься с Витей. Я не хочу, чтобы семья разрушилась из-за денег. Но я хочу, чтобы дом достался тому, кто его достоин. А достойна его ты. Потому что ты единственная, кто приехал ко мне не за наследством, а за правдой.
Аня сидела, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком. Она смотрела на старую женщину, на ее морщинистые руки, на яблоневый сад за забором, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается.
— Я не знаю, смогу ли я их простить, — прошептала она наконец.
— Сможешь, — Антонина Петровна погладила ее по руке. — Ты сильная. А простить — это не значит забыть. Это значит отпустить. Для себя. Чтобы жить дальше.
Прошло два месяца.
Аня сидела на веранде бабушкиного дома, закутавшись в тот самый пуховый платок, и смотрела, как ветер играет с пожелтевшей листвой в яблоневом саду. Рядом на столике стояла чашка с чаем, в которой плавала долька яблока. Запах был терпким, сладким, родным.
Витя звонил каждый день. Сначала с мольбами о прощении, потом с отчетами. Он продал одну из своих картин — ту самую, которую писал два года и никак не мог закончить. Продал за хорошие деньги. Сказал, что Аня была права: он всё это время боялся. Боялся неудачи, боялся ответственности, боялся быть собой. А когда она уехала, страх ушел, и осталась только работа.
Алина съехала из их городской квартиры через неделю после того, как Аня вернулась от бабушки и спокойно, без крика, положила перед ней на стол папку с ее медицинской картой и старыми письмами.
— Ты знаешь, что здесь, — сказала тогда Аня. — Я не собираюсь это никому показывать. Но ты уедешь. Сама. Сегодня.
Алина уехала в тот же вечер. Без скандала. Без истерик. Просто собрала свой фуксиевый чемодан и исчезла.
Марья Ивановна звонила дважды. Первый раз — чтобы высказать всё, что думает о «коварной невестке, которая втерлась в доверие к старой женщине». Второй раз — через месяц, извиниться. Сухо, сквозь зубы, но извиниться. Аня приняла извинения. Простила. Как велела бабушка.
Сама Антонина Петровна умерла через три недели после того разговора на крыльце. Тихо, во сне. Аня успела побыть с ней в последние дни, слушать ее рассказы о молодости, о деде, о том, как она сама когда-то боролась за свое счастье. Хоронила ее Аня одна. Витя приехал, но стоял в стороне, не смея подойти.
Теперь дом принадлежал Ане. И она знала, что будет с ним делать. Не продавать. Жить. Может быть, родить здесь ребенка. Врач сказал, что шансы есть, и неплохие. Просто нужно было убрать стресс. И она убрала.
В дверь постучали. Аня вздрогнула. Она никого не ждала.
На пороге стоял курьер с букетом. Огромным, из белых роз и веточек яблони. Аня расписалась, взяла букет, нашла записку.
«Курица ты моя золотая. Жду тебя дома. В.»
Аня улыбнулась. Она знала, что вернется. Но не сейчас. Сейчас ей было хорошо здесь, в тишине, в запахе яблок, в доме, который стал ее крепостью. Она положила букет в вазу, налила себе еще чаю и посмотрела в окно.
Бесплодной ее называли те, кто сам боялся не оставить после себя ничего, кроме поддельных сумок и грязной посуды. А она оставила после себя себя. Настоящую. И это, как выяснилось, гораздо ценнее любых домов и наследств.
Где-то на чердаке, под слоем пыли, лежал фуксиевый чемодан Алины. Аня не стала его выбрасывать. Пусть лежит. Как напоминание. О том, что поддельное всегда остается поддельным, сколько ни вешай на него чужие логотипы. А настоящее — оно само за себя говорит.
Она отпила чай, почувствовала на языке легкую кислинку яблока и закрыла глаза.
Впереди была целая жизнь. И теперь она точно знала, чего хочет от этой жизни. Себя.