Пап, может, я сегодня дома посижу? Один. Я уже взрослый.
Ваня стоял в дверях кухни и хмуро смотрел на отца, который в спешке допивал уже третью кружку растворимого кофе. На плите сиротливо стояла нетронутая тарелка с остывшей яичницей.
Егор Петрович Громов, хирург городской клинической больницы номер четыре, устало потер переносицу. В свои тридцать семь он выглядел старше, и виной тому были не столько ночные дежурства, сколько постоянное чувство вины перед сыном.
— Ванюш, мы это уже сто раз обсуждали. Ты же знаешь, что по закону детей до четырнадцати лет нельзя оставлять одних надолго. Меня посадят, и к кому ты тогда пойдешь? К тете Зине из соседнего подъезда? Она тебя неделю кормить будет одним борщом, а потом сдаст в детский дом за плохое поведение.
Ваня тяжело вздохнул, совсем как взрослый, и сел за стол, подперев кулаком щеку.
— Суббота же сегодня. Вдруг операций срочных не будет? Может, ты раньше освободишься? Мы тогда в парк сходим, на каруселях покатаемся. И мороженого поедим. Ты как, Егор-богатырь?
Егор усмехнулся. Сын называл его «Егор-богатырь» в те редкие моменты, когда пытался манипулировать, копируя их старую игру, в которую они играли еще до ухода жены.
— Эх, Ванька. Ты же сам знаешь: у меня график — это святое. Если обещал кафе, значит, будет кафе. Но в перерыве между перевязками, а не вместо работы. Одевайся давай. И выключи свет на кухне, не барин.
Ваня сполз со стула и поплелся в коридор за своими кроссовками. Он не злился на отца. Он просто очень хотел хоть один выходной провести как нормальные люди: подольше поспать, посмотреть мультики, а не сидеть в ординаторской, разглядывая банки со спиртом и слушая бесконечные жалобы медсестер на маленькую зарплату.
Егор застегнул легкую ветровку и посмотрел на сына. Обычный мальчишка, вихрастый, с любопытными серыми глазами. Никто бы и не подумал, что у этого ребенка почти нет матери. Нет, она была жива и здорова, наверное. Где-то под Рязанью, кажется, жила с новым мужем. Когда Ване исполнилось три, она просто собрала вещи и ушла с дальнобойщиком, бросив на прощание фразу, которую Егор запомнил наизусть.
«Ты мне жизнь испортил! Заставил меня рожать, а меня кто спросил, нужен ли мне этот ребенок? Тебе в семью поиграть захотелось, вот и продолжай, но без меня».
С тех пор Егор и продолжал. Один. Таская сына с собой на работу, в магазин и даже иногда на рыбалку, если выпадала свободная минутка.
В больничном дворе было тихо и пусто. Суббота, посещение больных начнется только через час. Ваня привычно юркнул в проходную, кивнув охраннику дяде Сереже, и направился к лифту.
В хирургическом отделении на четвертом этаже их уже ждали. Медсестра Людочка, пухленькая женщина с вечно сбитой набок шапочкой, всплеснула руками.
— Ванюша пришел! А я уж думала, ты сегодня прогуливаешь. Иди скорее сюда, я тебе халатик чистый нашла, как раз по размеру.
Людочка выдала Ване белый, но все равно великоватый ему халат. Мальчик накинул его поверх футболки и сразу почувствовал себя частью этого сложного больничного механизма. Егора тут же вызвали в операционную, на ходу бросив сыну дежурное «будь умницей, помоги Люде».
Ваня не сидел без дела. Сначала его попросили отнести истории болезни в регистратуру. Потом медсестра из третьего поста попросила позвать из пятой палаты деда Семенова на уколы. Дед Семенов воевал с Ваней в шахматы и величал его не иначе как Иван Егорович.
— Иван Егорович, будьте любезны, подай-ка мне стетоскоп с тумбочки, а то медсестра наша опять куда-то задевала.
Ваня улыбался и делал, что просили. Ему нравилось чувствовать себя нужным. Иногда, когда отец задерживался на сложной операции, Ваня делал уроки, устроившись за его огромным столом, заваленным рентгеновскими снимками и бланками направлений. Учился он неплохо, и это было единственное, что не доставляло Егору хлопот.
Но больше всего Ваня любил заходить в палаты к больным. Не по делу, а просто так. Поздороваться, спросить, не нужно ли им чего. Принести водички или поправить одеяло. Он замечал странную вещь: люди, которые лежат в больнице неделями, перестают быть похожими на обычных людей. Их лица становятся серыми от тоски и одинаковых больничных стен. А когда в палату заходит Ваня и начинает рассказывать, что на улице поспели одуванчики, а у забора они с отцом видели ежиху с ежатами, больные словно оживали.
Однажды дед Петрович, которому Ваня просто помог дойти до туалета, сказал Егору:
— Слушай, доктор, не знаю, что за сила у твоего пацана, но как он за руку меня возьмет, так мне легче. Лекарства не помогают, а он помогает.
Егор тогда только отмахнулся, списав всё на старческую сентиментальность. Но факт оставался фактом: многие пациенты шли на поправку быстрее, если Ваня с ними просто немного разговаривал или сидел рядом.
— Ванюш, будь другом, забери градусник в третьей палате у деда Петровича, а то он его опять засунет в стакан с чаем, как в прошлый раз, и разобьет, пока я таблетки раскладываю.
Людочка кивнула в сторону коридора, и Ваня поспешил выполнить поручение. Палата номер три находилась в самом конце коридора, в старом крыле здания. Там обычно лежали тяжелые больные или те, кому нужен был полный покой. Ваня знал, что дед Петрович лежит один, потому что храпит так, что соседи по палате просятся на выписку раньше срока.
Он толкнул тяжелую дверь с облупившейся краской. Цифра три на ней была едва видна, потертая и тусклая. Видимо, до этой таблички руки у ремонтников еще не дошли.
Ваня хотел было громко спросить: «Дед Петрович, где ваш градусник?», но осекся на полуслове. В палате стояла только одна кровать, но лежала на ней вовсе не храпящий старик. Рядом с кроватью стояли странные приборы, похожие на телевизоры, только вместо фильмов на экранах бежали какие-то зеленые и желтые загогулины, и раздавалось мерное, пугающее попискивание.
На кровати лежала женщина. Ваня подошел ближе, стараясь ступать как можно тише. Женщина была немолодая. Мелкие морщинки разбегались от уголков глаз, а губы были сложены так, словно она слегка улыбалась даже во сне. Только сон этот был каким-то неправильным, страшным. К женщине тянулись прозрачные трубочки от капельницы, а от груди отходили провода к одному из приборов.
Ваня замер. Он понял, что перепутал палату. Дед Петрович лежал дальше по коридору. Но что-то его держало на месте. Какое-то странное чувство жалости и непонятного родства.
«Как наша соседка по лестничной клетке, баба Валя, — подумал Ваня. — Только ухоженная какая-то, необычная. И руки красивые, с длинными пальцами. Наверное, она при жизни была доброй. Интересно, что у нее болит?»
Он подошел к кровати вплотную, приподнялся на цыпочки и заглянул женщине в лицо.
— Вот бы у меня была такая бабушка, — прошептал Ваня. — Папа говорит, у нас никого нет. А у этой тети, наверное, тоже никого.
Он вздохнул и хотел уже развернуться, чтобы уйти искать деда Петровича, но неловко зацепился локтем за металлический поручень кровати. Чтобы не упасть, Ваня инстинктивно схватился за край постели, и его маленькая горячая ладошка накрыла безвольную, прохладную руку женщины.
И в тот же миг мир вокруг Вани исчез.
Он не испугался. Это было похоже на сон, но очень яркий, цветной. Он словно стоял в углу комнаты и смотрел кино, но не по телевизору, а прямо перед собой.
Вот эта женщина, только гораздо моложе, в красивом белом платье, смеется. Рядом с ней высокий мужчина с усами. Вот она стоит с огромным животом, а мужчина гладит его. Вот она бежит по больничному коридору с криком, и на лице у нее не радость, а ужас. Вот она сидит в пустой детской комнате и, обхватив голову руками, качается из стороны в сторону.
Картинки замелькали быстрее. Женщина, уже постарше, держит на руках маленькую девочку в розовом платье и улыбается, но глаза у нее заплаканные. А вот эта девочка уже подросла, у нее длинная русая коса и ярко-синие глаза. Они сидят с женщиной на диване и читают книгу. А вот девочка, уже совсем взрослая, стоит с чемоданом у двери, и женщина машет ей рукой.
Ваня почувствовал, как по его собственной щеке покатилась слеза. Он не понимал, почему ему так грустно и почему он видит всё это.
А потом перед глазами возникла последняя картинка: та самая синеглазая девочка, но уже взрослая женщина, стоит в аэропорту и смотрит на табло с рейсами. На ней серая кофта с вышитой на плече серебристой кошкой.
И всё исчезло.
— Ваня!
Голос отца раздался прямо над ухом, и Ваня, вздрогнув, отдернул руку от ладони женщины. Он стоял посреди палаты и непонимающе моргал, словно его разбудили среди ночи. В дверях стоял Егор, его халат был испачкан чем-то бурым, а лицо выражало смесь удивления и тревоги.
— Ты что тут делаешь? Я тебя по всей больнице ищу. Люда сказала, ты за градусником пошел, но у Петровича тебя нет.
Ваня перевел взгляд на кровать, потом на отца. В голове наконец прояснилось.
— Пап, а что с этой тетей? — тихо спросил он, подходя к отцу и обнимая его за талию.
Егор погладил сына по голове и посмотрел на пациентку.
— Это Маргарита Фёдоровна. Состояние тяжелое, она в коме. Упала с лестницы в своем доме и долго пролежала без сознания, пока соседка не забила тревогу. Кислородное голодание мозга.
— А почему ей никто не помог? Ваня бы лежал ее. А так она лежит одна.
— Потому что она одинокая, сынок. Живет в большом коттедже одна. Соседка говорит, что у нее есть только садовник, и тот в тот день уехал. Квартира пустая. Так что ждем, может, кто-то из родни объявится.
Ваня отстранился от отца и снова подошел к кровати. Его глаза внимательно изучали лицо женщины.
— Пап, а ты сказал, она одинокая.
— Да. Соседка её больше года знает. Ни мужа, ни детей, ни внуков.
— Неправда, — твердо сказал Ваня.
— Что неправда?
— У нее есть дочка. У нее синие глаза и родинка вот тут. — Ваня дотронулся до своей скулы. — А еще она носит серую кофту с кошкой серебряной. Я видел.
Егор нахмурился. Он знал, что у сына богатое воображение, но сейчас Ваня говорил с такой убежденностью, что мурашки пробежали по коже.
— Вань, ты где это видел? В телевизоре опять какую-то ерунду показывали?
— Я просто видел, пап, — Ваня упрямо насупился. — Она еще стоит в аэропорту и не знает, что ее мама упала. Она должна приехать. Я знаю.
Егор покачал головой.
— Ладно, фантазер, пойдем отсюда. Ты просто переволновался. Нельзя посторонним заходить к тяжелым больным. А теперь живо в ординаторскую, там дядька привез журналы по биологии, полистай.
Ваня вышел из палаты, но внутри у него всё кипело. Отец ему не верит. Никто не верит. А он точно знал, что эта тетя, Маргарита Фёдоровна, не одна на свете. И та девушка с кошкой на плече — ее дочь. Она должна узнать, что случилось.
Весь оставшийся день Ваня ходил задумчивый. Он даже не стал спорить, когда отец сказал, что кафе сегодня отменяется, потому что привезли экстренного больного с перитонитом.
Пока Егор мылся и переодевался перед второй операцией, Ваня незаметно подошел к стойке регистрации, где тетя Клава пила чай и смотрела сериал на планшете.
— Теть Клав, а скажите, Маргарита Фёдоровна, она где живет?
Тетя Клава, не отрываясь от экрана, махнула рукой куда-то вправо.
— Да тут недалеко, через два квартала. Улица Береговая, дом двенадцать. Коттедж такой, с башенками, за высоким забором. А тебе зачем?
— Просто интересно, — соврал Ваня и поспешил обратно в ординаторскую.
Через двадцать минут, убедившись, что отец ушел в операционную, а медсестры заняты обедом и пересменкой, Ваня снял больничный халат, аккуратно повесил его на стул в отцовском кабинете и тихонько выскользнул на улицу.
«Хорошо, что лето, — подумал он, перебегая больничный двор. — Не надо куртку и шапку тащить из раздевалки. Иначе Людка сразу бы спалила».
Навигатора у него не было, но тетя Клава объяснила дорогу просто: прямо до парка, потом направо, там увидишь дом с башенками. Ваня любил гулять в том районе с отцом, так что место было знакомое. Правда, он и подумать не мог, что в таком огромном доме может жить один человек.
Уже через пятнадцать минут он стоял напротив высоченного бетонного забора, за которым возвышался настоящий дворец с мансардой, балконом, увитым диким виноградом, и круглой угловой башенкой. Калитка была глухая, без единой щелочки. Домофон с камерой сиротливо чернел на столбе.
Ваня прошелся вдоль забора. Попасть внутрь не было никакой возможности. Он уже расстроился и хотел поворачивать обратно, пока его не хватились, как вдруг взгляд упал на почтовый ящик, прибитый прямо к калитке. Ящик был старый, кованый, с прорезью для писем. Из прорези выглядывал краешек белого плотного конверта.
Ваня оглянулся по сторонам. Улица была пустынной, только ветер гонял пыль по асфальту. Он подошел к калитке, привстал на цыпочки и двумя пальцами аккуратно вытянул конверт из ящика.
Конверт был необычный. Плотная, дорогая бумага кремового цвета. На нем красивыми печатными буквами было выведено: «Маргарите Фёдоровне Рубцовой. Лично в руки». В углу стоял штамп нотариальной конторы «Гарант-Право». И никакого обратного адреса.
Сердце Вани забилось чаще. Он понимал, что берет чужое, но отступать было некуда. Схватив конверт, он сунул его за пазуху и что было духу побежал обратно в больницу.
К счастью, отца в ординаторской еще не было. Ваня запыхался, на лбу выступили капельки пота. Он зашел в туалет, умылся холодной водой, чтобы убрать красноту с лица, и только потом, отдышавшись, направился в палату к Маргарите Фёдоровне.
В палате было всё так же тихо. Пикали приборы. Женщина лежала неподвижно, но Ване показалось, что цвет ее лица стал чуть-чуть розовее, чем утром. Или это свет так падал.
Ваня подвинул стул к кровати, сел и достал из-за пазухи конверт.
— Здравствуйте, — прошептал он, обращаясь к женщине. — Вы меня не знаете, меня Ваней зовут. Мой папа тут врач, хирург. Я знаю, что вы меня не слышите, но я всё равно скажу. Я был у вашего дома. У вас там красиво очень, только одиноко. А еще у вас есть дочка. Я знаю, у нее синие глаза и кофта с кошкой. И она скоро приедет.
Он взял конверт и осторожно вложил его в ладонь женщины, туда, где не было трубочек и проводов.
— Пожалуйста, проснитесь. Письмо же важное, наверное. Вдруг она не знает адрес или телефон? Ей надо помочь вас найти.
Пальцы женщины дрогнули. Ваня замер, вглядываясь в ее лицо. Но веки остались неподвижны. Может, снова показалось?
В этот момент дверь палаты с шумом распахнулась.
— Иван!
Егор стоял на пороге. Он был зол и взволнован одновременно. Его взгляд моментально упал на конверт в руке пациентки, а потом на виновато сжавшегося на стуле сына.
— Что это такое? Откуда ты это взял? — голос отца звучал сухо и строго. Ваня знал: когда отец называет его полным именем, шутки кончились.
— Я нашел, — тихо ответил Ваня. — В почтовом ящике у ее дома. Пап, это ей. Надо прочитать. Там, может, от дочки письмо.
— Ты зачем вообще туда пошел? Ты понимаешь, что это чужая собственность, чужой дом? Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?
Ваня молчал, опустив голову.
— Прочитать, говоришь? — Егор взял конверт из руки пациентки и покрутил в руках. — Вскрытие чужой корреспонденции — это уголовная статья, Иван. УК РФ, хочешь ознакомиться?
— Но ей нужна помощь, пап. У нее есть дочь. Я видел.
Егор тяжело вздохнул. Он перевел взгляд на Маргариту Фёдоровну. На тумбочке лежали ее личные вещи, которые привезла полиция: сережки, цепочка, ключи от дома. Телефона не было. Никто не звонил. Никто не искал. Врачи разводили руками: если за неделю к пациентке в коме никто не придет, шансы на восстановление падают в разы. Им нужен был кто-то, кто будет разговаривать, держать за руку, звать обратно.
Чувство врачебного долга и отцовская ответственность боролись в Егоре несколько секунд. Победил долг.
— Черт с тобой, — выдохнул Егор и аккуратно надорвал край плотного кремового конверта. — Если узнают, что мы это сделали, нас обоих по головке не погладят.
Он вытащил сложенный вдвое лист гербовой бумаги и пробежал его глазами. Лицо его вытянулось от удивления.
Ваня нетерпеливо подпрыгнул на стуле.
— Что там, пап? От дочки?
— Нет, Ванюш, — медленно произнес Егор, еще раз перечитывая строки. — Это не от дочки. Это письмо от нотариуса. Маргарите Фёдоровне Рубцовой назначена дата для подписания изменений в завещании на послезавтра. И, судя по всему, сумма там такая, что за ее наследство родственники будут рвать друг друга на части. Если они вообще существуют.
В палате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь равномерным попискиванием кардиомонитора.
Егор еще раз перечитал строчки на гербовой бумаге, словно надеялся, что они исчезнут или изменятся. Но текст оставался прежним. Четкий, сухой, нотариальный слог не оставлял места для сомнений.
«Уважаемая Маргарита Фёдоровна, уведомляем Вас о необходимости явки в нотариальную контору «Гарант-Право» семнадцатого июня сего года для подписания изменений в завещательное распоряжение касательно недвижимого имущества и банковских счетов. В случае неявки указанная дата будет считаться аннулированной, и в силу вступит предыдущая редакция документа от две тысячи пятнадцатого года».
— Пап, а что там написано? Ты такой серьезный стал, — Ваня дернул отца за край халата.
Егор опустил руку с письмом и посмотрел на сына. Объяснять восьмилетнему ребенку, что такое завещание и нотариальные конторы, было сейчас совершенно не ко времени. Но Ваня смотрел требовательно и ждал ответа.
— Это не от дочки, сынок. Это от людей, которые занимаются бумагами и наследством. Понимаешь, тетя Маргарита хотела что-то поменять в своих документах на дом и деньги, но не успела, потому что упала с лестницы. Теперь эта встреча не состоится.
— Это плохо?
— Не знаю, Вань. Но это значит, что у нее точно есть какое-то имущество. А раз есть имущество, должны быть и люди, которым оно достанется. Надо искать.
Ваня призадумался, почесал кончик носа и вдруг оживился.
— Пап, а может, у нее телефон есть? Ну, мобильник. У всех же есть. Там контакты записаны «дочка» или «внучка». Надо посмотреть.
Егор усмехнулся. В простоте детской логики иногда скрывалась гениальная подсказка.
— Иван Егорович, а ты у нас голова. Пойдем-ка в ординаторскую.
Они вышли из палаты, оставив Маргариту Фёдоровну наедине с пикающими приборами и конвертом, зажатым в безвольной ладони. В коридоре Егор остановился и повернулся к сыну.
— Только давай договоримся. Ты сейчас сидишь у меня в кабинете и рисуешь свои самолетики. Я иду в сестринскую и узнаю, куда дели личные вещи пациентки. Если меня кто-то спросит, ты ничего не знаешь, никуда не бегал и писем не читал. Договорились?
Ваня серьезно кивнул, но в его глазах плясали чертики.
В ординаторской мальчик устроился за отцовским столом и, достав из ящика чистый лист бумаги, начал рисовать. Но мысли его были далеки от самолетиков. Он вспоминал лицо той девушки с синими глазами и серой кофтой с серебряной кошкой. Кто она? Почему мама не рассказывала про дочь? И где она сейчас?
Тем временем Егор спустился в приемный покой, где в специальном сейфе хранились вещи пациентов, поступивших без сознания. Старшая медсестра приемного отделения, Зинаида Павловна, женщина строгая и педантичная, встретила его настороженно.
— Егор Петрович, вы чего это к нам? Операционная на четвертом, вы этажом ошиблись.
— Не ошибся, Зинаида Павловна. Я по поводу пациентки Рубцовой. Маргариты Фёдоровны. Поступила два дня назад с черепно-мозговой травмой, кома.
— Помню такую. Богачка с Береговой. А что с ней?
— Ищу контакты родственников. Лежит одна, прогнозы не очень. Ей бы родную душу рядом, может, из комы быстрее выйдет.
Зинаида Павловна поджала губы и покачала головой.
— Ох уж эти богатые. Живут в хоромах, а помирают в одиночестве. Сейчас гляну.
Она открыла журнал учета и провела пальцем по строчкам.
— Вот. Рубцова М. Ф. Вещи: серьги золотые с жемчугом, цепочка с кулоном в виде подковы, кольцо с бриллиантом, ключи от дома, телефон мобильный марки «Самсунг» в чехле красного цвета. Всё опечатано в пакете номер четырнадцать.
— Можно мне взглянуть на телефон?
Зинаида Павловна с сомнением посмотрела на Егора, но спорить с хирургом не стала. Достала из сейфа опечатанный пластиковый пакет и протянула ему.
— Только вы уж аккуратнее. Я по инструкции не должна давать, но ради дела. Родственников искать надо, а то лежит человек, как былинка на ветру.
Егор взял пакет, вскрыл его и достал телефон. Аппарат был не заблокирован, что говорило либо о доверчивости хозяйки, либо о том, что в доме она чувствовала себя в полной безопасности. Он провел пальцем по экрану и открыл список контактов.
Прокрутил до буквы «Д». Дочь. Доченька.
Сердце Егора екнуло. Ваня оказался прав. У Маргариты Фёдоровны действительно была дочь. Запись была сделана с фотографией. С экрана на него смотрела молодая женщина с длинными русыми волосами и яркими синими глазами. На ней была серая кофта с вышитой серебристой кошкой на плече.
Егор на секунду замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Ваня в деталях описал эту женщину, хотя никак не мог ее видеть. Что за чертовщина?
Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и нажал кнопку вызова.
Гудки шли долго. Один, второй, третий. Егор уже хотел сбросить, как на том конце раздался щелчок соединения, а затем запыхавшийся женский голос с легким акцентом, выдававшим долгое проживание за границей.
— Алло? Мам, ты что звонишь? Я же сказала, буду в аэропорту, наберу. У меня посадка через пятнадцать минут, я не слышу ничего, тут шумно.
— Девушка, простите, это не ваша мама, — перебил ее Егор, стараясь говорить максимально спокойно и четко.
В трубке повисла пауза. Затем голос стал напряженным и резким.
— Кто это? Почему у вас телефон моей матери? Что случилось?
— Меня зовут Егор Петрович Громов, я хирург городской клинической больницы номер четыре. Ваша мама, Маргарита Фёдоровна, находится у нас в отделении. Она поступила два дня назад с тяжелой травмой головы. Состояние стабильно тяжелое, она в коме. Вы можете подъехать?
В трубке что-то грохнуло, видимо, девушка уронила сумку или чемодан.
— Господи, господи, господи. Как в коме? Я же только позавчера с ней разговаривала! Она сказала, что у нее всё хорошо, только спина болит после того, как она упала в саду, но врач сказал, что просто ушиб.
— По словам соседки, ваша мама упала с лестницы в доме и пролежала без сознания почти сутки. Соседка забила тревогу, когда Маргарита Фёдоровна не вышла на вечернюю прогулку. Врач, о котором вы говорите, видимо, осматривал ее до этого падения.
Девушка всхлипнула.
— Я вылетаю. Ближайшим рейсом. Я должна была прилететь завтра, но я поменяю билет. Я буду через несколько часов. Доктор, умоляю, сделайте что-нибудь. Я не могу ее потерять. Она у меня одна.
Егор услышал, как объявляют посадку на рейс где-то на заднем плане, и почувствовал укол жалости.
— Мы делаем всё возможное. Приезжайте. Как вас зовут? Я запишу, чтобы вас пропустили в любое время.
— Лилия. Лилия Марковна. Но все зовут меня Лина.
— Хорошо, Лина. Ждем вас.
Он нажал отбой и выдохнул. В висках стучало. Значит, дочь существует. Живет, судя по всему, во Франции. Собиралась вернуться, но не знала о трагедии. Что ж, теперь у Маргариты Фёдоровны есть шанс не просто на лечение, а на пробуждение. Родной голос в коме иногда творит чудеса.
Егор вернул телефон в пакет, опечатал его и отдал Зинаиде Павловне.
— Спасибо, Зинаида Павловна. Вы не представляете, как помогли.
— Нашли кого?
— Дочь. Уже летит из Франции.
Зинаида Павловна всплеснула руками.
— Вот ведь как бывает. А я уж думала, одна как перст. Ну слава богу, значит, не всё еще потеряно.
Егор кивнул и поспешил обратно в ординаторскую. Ваня сидел над рисунком, высунув язык от усердия. На листе бумаги был изображен большой дом с башенками, а рядом с ним две фигурки: одна большая, женская, вторая маленькая, девичья.
— Ну что, нашел? — Ваня оторвался от рисунка и с надеждой посмотрел на отца.
— Нашел, сынок. Дочь. Зовут Лина. Прилетит через несколько часов.
Ваня просиял и даже подпрыгнул на стуле.
— Я же говорил! Я же видел ее! Она в серой кофте с кошкой, да?
Егор устало опустился на диванчик в углу кабинета.
— Да, Вань, в серой кофте с кошкой. Не знаю, как ты это делаешь, но больше так не пугай меня. Я чуть заикой не остался, когда увидел фотографию в телефоне. Скажи честно, ты где-то мог ее видеть раньше? Может, по телевизору? Или в газете?
Ваня помотал головой.
— Нет, пап. Я просто взял тетю Маргариту за руку и увидел. Как будто кино показывали.
Егор ничего не ответил. Он закрыл глаза и попытался уложить в голове всё произошедшее за этот безумный день. Но отдохнуть не получилось.
В дверь ординаторской громко и требовательно постучали. Стук был не просительный, а хозяйский, словно за дверью стоял не пациент, а проверяющий из министерства.
— Войдите, — Егор поднялся с дивана.
Дверь распахнулась, и в кабинет буквально вплыла молодая женщина лет тридцати. Высокая, с идеальной укладкой волос, в дорогом брючном костюме кремового цвета и с сумкой из последней коллекции известного бренда. Пахло от нее дорогими духами и уверенностью в собственной неотразимости.
Женщина с порога окинула кабинет оценивающим взглядом, задержалась на Ване, который с интересом разглядывал незнакомку, и наконец остановилась на Егоре.
— Доктор Громов, я полагаю? Мне сказали на посту, что вы лечащий врач Маргариты Фёдоровны Рубцовой.
Егор напрягся. Откуда она знает его фамилию и почему явилась буквально через десять минут после его разговора с Линой?
— Всё верно. Но я не лечащий врач, я оперирующий хирург. Лечением занимается заведующий неврологическим отделением. Представьтесь, пожалуйста.
Женщина улыбнулась ослепительной, но холодной улыбкой и, не дожидаясь приглашения, села на стул для посетителей, закинув ногу на ногу.
— Жанна Аркадьевна Воронцова. Я племянница Маргариты Фёдоровны. Единственная близкая родственница, если не считать той вертихвостки, что сбежала во Францию. Мне позвонила соседка тети и сказала о несчастье. Я сразу приехала из области. Что с ней? Когда ее выпишут? Мне нужен доступ к ее дому, там остались важные документы и ценные вещи.
Егор почувствовал, как внутри закипает раздражение. Эта Жанна говорила о тете не как о тяжелобольном человеке, а как о досадной помехе, которую нужно поскорее устранить с дороги.
— Жанна Аркадьевна, ваша тетя находится в коме. О выписке речь не идет и в ближайшее время идти не будет. Состояние тяжелое, прогнозы делать рано. Доступ в дом осуществляется только с разрешения собственника или его законного представителя. У вас есть доверенность?
Жанна нахмурилась, ее улыбка стала еще более натянутой.
— Доверенности нет, но я ближайшая родственница. Этого достаточно. Я должна убедиться, что дом в порядке, оплатить счета, забрать драгоценности, в конце концов. Мало ли что.
— Боюсь, что недостаточно. Без документального подтверждения полномочий я не могу вам помочь. Тем более что о вашей тете уже сообщено ее дочери, Лине. Она вылетает из Франции и будет здесь через несколько часов. Все вопросы вы сможете решить с ней.
Лицо Жанны вытянулось, а затем исказилось гримасой злобы, которую она быстро спрятала за маской озабоченности.
— Лина? Эта... эта девчонка здесь? С чего вы взяли, что она имеет больше прав, чем я? Она бросила мать и укатила за границу с каким-то проходимцем. Тетя сама мне рассказывала, как переживала. Я уверена, что в своем нынешнем завещании Маргарита Фёдоровна всё оставила мне. И я не позволю какой-то искательнице приключений совать нос в дела нашей семьи.
Егор почувствовал, как Ваня, сидевший за столом, насторожился. Мальчик смотрел на Жанну исподлобья, и в его взгляде читалась неприязнь.
— Жанна Аркадьевна, я не юрист и не нотариус. Моя задача — лечить пациентку. А ваши имущественные споры меня не касаются. Прошу вас покинуть кабинет и дождаться приезда Лины в холле для посетителей. В палату к тете я вас пока пустить не могу, состояние нестабильное.
Жанна поджала губы, поднялась со стула и, не прощаясь, вышла из кабинета, громко хлопнув дверью.
Ваня тут же выдохнул.
— Пап, она плохая. Я чувствую. Она не к тете Маргарите приехала. Она приехала за домом и деньгами. Я видел у нее в сумке какие-то бумаги, она их прятала, когда дверь открывала.
Егор подошел к сыну и положил руку ему на плечо.
— Вань, ты у меня, конечно, экстрасенс, но давай без самодеятельности. Сейчас наша задача — дождаться Лину и помочь Маргарите Фёдоровне прийти в себя. А с этой Жанной пусть разбирается полиция, если понадобится.
Ваня вздохнул, но спорить не стал. Он выглянул в окно и увидел, как Жанна, стоя на крыльце больницы, с кем-то эмоционально разговаривает по телефону, размахивая свободной рукой.
Через три часа, когда солнце уже начало клониться к закату, в дверях приемного покоя появилась запыхавшаяся молодая женщина с двумя огромными чемоданами. Ее русые волосы растрепались, на плече болталась та самая серая кофта с вышитой серебристой кошкой. Глаза, красные от слез и недосыпа, растерянно бегали по указателям.
Егор, спустившийся вниз, чтобы встретить ее, сразу узнал Лину по фотографии.
— Лилия Марковна?
Женщина вздрогнула и бросилась к нему, едва не уронив чемоданы.
— Доктор Громов? Где мама? Как она? Мне можно к ней?
— Можно и нужно. Пойдемте, я вас провожу. Только тихо, без эмоциональных всплесков. Ей нужен покой и ваш голос.
Лина судорожно кивнула и, бросив чемоданы прямо у стойки регистрации, поспешила за Егором к лифту.
Они поднялись на четвертый этаж и уже подходили к палате номер три, как путь им преградила Жанна. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Лину с плохо скрываемой ненавистью.
— О, какие люди. Лилечка, дорогая. Прилетела, значит. Быстро ты. Боишься, что мамины денежки мимо проплывут?
Лина остановилась как вкопанная. Ее лицо побелело.
— Кто вы такая? И почему вы смеете так со мной разговаривать?
Жанна усмехнулась.
— Я Жанна Воронцова, племянница твоей матери. И, в отличие от тебя, я была рядом с ней последние полгода, пока ты крутила романы в Париже. Так что не тебе меня спрашивать, кто я такая. Это я должна спросить: что ты здесь забыла, кроме наследства?
Егор почувствовал, как воздух в коридоре накалился до предела. Он шагнул вперед, чтобы встать между женщинами, но не успел. Лина сама сделала шаг навстречу Жанне, и в ее голосе зазвенела сталь.
— Послушайте меня, Жанна, или как вас там. Я понятия не имею, кто вы и откуда взялись. Мама никогда о вас не рассказывала. Но если вы думаете, что я позволю какой-то самозванке решать, что мне делать у постели собственной матери, вы сильно ошибаетесь. А теперь прочь с дороги. Мне нужно к маме.
Жанна не двинулась с места. Она смерила Лину презрительным взглядом с головы до ног.
— Самозванка здесь только одна, и это не я. Посмотрим, что скажет нотариус, когда узнает, что «любимая доченька» бросила мать умирать в одиночестве.
Лина сжала кулаки. Егор понял, что еще секунда, и драки не избежать. Он решительно взял Лину под локоть и буквально оттащил ее в сторону палаты.
— Лилия Марковна, прошу вас, не сейчас. Ваша мама в коме. Ей нужен покой и ваш голос, а не скандалы в коридоре. Идемте.
Он открыл дверь палаты и пропустил Лину внутрь. Жанна осталась стоять в коридоре, сверля их спины ненавидящим взглядом.
Лина подошла к кровати и, увидев мать, опутанную проводами и трубочками, тихо ахнула. Слезы брызнули из глаз.
— Мама, мамочка, это я, Лина. Ты слышишь меня? Я вернулась. Я больше никогда тебя не оставлю. Только очнись, пожалуйста.
Она взяла безвольную руку матери в свои ладони и прижалась к ней губами.
Егор стоял в дверях и смотрел на эту сцену. Ваня, который каким-то образом снова оказался в палате, тихонько стоял в углу и тоже смотрел. А в коридоре, прислонившись к стене, стояла Жанна и лихорадочно набирала чей-то номер в телефоне.
Битва за наследство Маргариты Рубцовой только начиналась.
Лина сидела у постели матери уже больше часа. В палате было тихо, только мерно попискивали приборы да иногда шуршали колесики капельницы, когда медсестра заходила проверить уровень раствора. Ваня тихонько вышел в коридор, понимая, что сейчас ему здесь не место. Егор стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за женщиной.
Она гладила руку матери, что-то шептала, иногда всхлипывала, но быстро брала себя в руки. Было видно, что Лина не из тех, кто привык долго раскисать. Наверное, жизнь за границей научила ее держать удар.
— Доктор Громов, — вдруг позвала она, не оборачиваясь.
Егор сделал шаг вперед.
— Да, Лилия Марковна. Слушаю вас.
— Расскажите мне правду. Только честно, без этих врачебных «мы надеемся» и «состояние стабильное». Она выкарабкается? Или я должна готовиться к худшему?
Егор подошел ближе и встал с другой стороны кровати, напротив Лины.
— Честно? Я не знаю. В медицине не принято давать гарантии, особенно когда речь о коме. Но я вам скажу так: ее мозг не умер. Приборы фиксируют активность. Это главный признак того, что сознание где-то там, внутри. Шанс есть всегда, и он тем выше, чем больше рядом с ней будет близких людей. Ваш голос, ваши прикосновения — это лучшая терапия сейчас. Лучше любых капельниц.
Лина подняла на него заплаканные глаза и вдруг улыбнулась, хотя улыбка вышла горькой.
— Знаете, когда я была маленькая, мама всегда говорила, что у меня волшебные руки. Если я гладила ее по голове, у нее проходила мигрень. Если я брала ее за руку, она успокаивалась. А теперь я держу ее руку и ничего не чувствую. Будто это не мама, а восковая кукла.
Она вздохнула и вдруг перевела взгляд на дверь.
— А эта женщина в коридоре. Жанна. Кто она? Я никогда о ней не слышала.
Егор нахмурился.
— Я тоже узнал о ее существовании только сегодня. Она утверждает, что племянница вашей матери. Явилась почти сразу после моего звонка вам. Честно говоря, меня это насторожило. Слишком быстро. Словно она ждала.
Лина отпустила руку матери и встала со стула. Она прошлась по палате, остановилась у окна и несколько секунд смотрела на больничный двор, где уже сгущались летние сумерки.
— Мама никогда не говорила, что у нее есть племянница. У нее была сестра, старшая, но она умерла лет двадцать назад от рака. Детей у нее не было, я точно знаю. Откуда же взялась эта Жанна?
— Возможно, со стороны мужа? У вашего отца были братья или сестры?
Лина покачала головой.
— Папа был единственным ребенком в семье. Его родители погибли в автокатастрофе, когда ему было двадцать. Я знаю всю нашу родословную, мама любила рассказывать. У нас никого нет. Только я и она.
Егор задумался. Ситуация становилась все более подозрительной.
В этот момент дверь палаты снова распахнулась, и на пороге возникла Жанна. Вид у нее был решительный и даже наглый. Она прошла внутрь, не спрашивая разрешения, и встала в изножье кровати, уперев руки в бока.
— Я требую, чтобы меня пускали к тете наравне с ней, — она кивнула в сторону Лины. — Я такой же близкий родственник. И я не позволю, чтобы какая-то девица, которая бросила мать, единолично тут распоряжалась.
Лина резко развернулась от окна. Глаза ее сверкнули.
— Послушайте, вы. Я не знаю, кто вы на самом деле и какие у вас цели. Но если вы сейчас же не выйдете из палаты моей матери, я вызову охрану. А если понадобится, и полицию.
Жанна усмехнулась и сделала шаг навстречу Лине.
— Полицию? За что? За то, что я пришла проведать родную тетю? Давайте, вызывайте. А я им заодно расскажу, как вы сбежали во Францию с каким-то Жераром, бросив больную мать одну в огромном доме. Думаете, им это понравится? Да они вас же и осудят.
Егор понял, что пора вмешаться, иначе женщины вцепятся друг другу в волосы прямо над телом Маргариты Фёдоровны.
— Так, стоп! Обе замолчали. — Он встал между ними, выставив руки вперед. — Это больничная палата, а не ринг. Здесь лежит тяжелобольной человек. Если вы хотите выяснять отношения, делайте это за дверью. Но предупреждаю: еще один скандал, и я запрещу посещения обеим. Мне нужно разрешение заведующего отделением, и я его получу.
Жанна поджала губы, но отступила на шаг.
— Хорошо, доктор. Я уйду. Но это не конец разговора. — Она перевела взгляд на Лину. — А тебе, дорогая, я советую хорошенько подумать, прежде чем строить из себя хозяйку положения. Ты даже не знаешь главной тайны своей семьи.
С этими словами Жанна резко развернулась и вышла из палаты, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение надвигающейся беды.
Лина стояла бледная, прижав ладонь к груди.
— Что она имела в виду? Какая тайна? Доктор, вы что-нибудь понимаете?
Егор покачал головой.
— Нет. Но мне это очень не нравится.
Он выглянул в коридор. Жанна быстрым шагом удалялась в сторону лифта, на ходу доставая телефон. Егор заметил, что она набрала чей-то номер и начала быстро говорить, но слов разобрать не смог.
Ваня, который все это время сидел на банкетке в коридоре, подошел к отцу и дернул его за рукав.
— Пап, я слышал, что она сказала по телефону.
— Что именно?
— Она сказала: «Они здесь. Дочь прилетела. У нас мало времени. Готовь документы, я скоро буду». А потом она сказала еще что-то про какую-то справку и про дом престарелых.
Егор нахмурился. Информация была тревожной.
— Ты уверен, Вань? Может, ослышался?
— Нет, пап. Я все слышал. Она говорила очень зло, сквозь зубы.
Лина, стоявшая в дверях палаты, услышала слова мальчика и побледнела еще больше.
— Господи, да кто она такая? Какие документы? Какой дом престарелых? Мама никогда не собиралась ни в какой дом престарелых! У нее дом, сад, она обожала там жить.
Егор задумался.
— Знаете, Лина, когда я разговаривал с соседкой, которая вызвала скорую, она упомянула одну странную деталь. Сказала, что за неделю до падения к вашей маме приезжала какая-то женщина. Они о чем-то долго разговаривали на повышенных тонах, а потом та женщина уехала, хлопнув дверью. Соседка не разглядела ее лица, но запомнила машину. Дорогая иномарка, темно-синяя.
— У Жанны темно-синяя машина, — тихо сказал Ваня. — Я видел, когда она приехала. Она парковалась прямо под окнами.
Лина опустилась на стул, стоявший в коридоре, и закрыла лицо руками.
— Я ничего не понимаю. Кто она? Почему мама мне ничего не рассказывала? Мы созванивались каждую неделю, и она ни разу не обмолвилась ни о какой Жанне.
Егор присел рядом с ней на корточки.
— Лилия Марковна, давайте мыслить логически. Ваша мама собиралась менять завещание. Об этом мы знаем из письма нотариуса. Возможно, она хотела изменить его в вашу пользу или, наоборот, исключить кого-то. Жанна явно в курсе дел и очень нервничает из-за вашего появления. Что, если она имеет виды на наследство и боится, что вы все испортите?
Лина подняла на него глаза.
— Но как она может претендовать на наследство, если она даже не родственница? Или родственница? Вы сказали, она назвалась племянницей. Может, мама действительно что-то скрывала?
В этот момент из палаты донесся слабый стон. Все трое замерли. Лина первой вскочила и бросилась внутрь.
— Мама!
Маргарита Фёдоровна лежала в той же позе, но ее веки дрожали, а пальцы правой руки, свободной от капельницы, слегка шевелились.
Егор быстро подошел к приборам. Показатели изменились. Давление немного поднялось, пульс участился. Это были хорошие знаки.
— Она слышит нас, — тихо сказал он. — Лина, говорите с ней. Продолжайте. Вы до нее достучались.
Лина схватила руку матери и прижала к своей щеке.
— Мамочка, я здесь. Я вернулась. Я больше никуда не уеду. Ты только вернись ко мне. Пожалуйста.
Веки Маргариты дрогнули сильнее, но глаза не открылись. Однако с губ сорвался еще один слабый стон, на этот раз более отчетливый.
Ваня, стоя в дверях, вдруг сказал:
— Она хочет что-то сказать. Но у нее не получается. Как будто слова застряли.
Егор обернулся к сыну.
— Вань, иди пока в ординаторскую. Тут сейчас врачи будут.
Но мальчик не двинулся с места. Он смотрел на Маргариту Фёдоровну широко раскрытыми глазами.
— Пап, она думает о мальчике. О маленьком мальчике. Он потерялся. Она ищет его всю жизнь. Я вижу.
Лина вздрогнула и обернулась к Ване.
— Что ты сказал? Какой мальчик?
Ваня поморгал, словно просыпаясь.
— Не знаю. Просто когда я смотрю на нее, я чувствую, что она очень грустит о каком-то мальчике. Он был совсем маленький, а потом исчез. И она никогда его не забывала.
В палате повисла тишина. Егор смотрел на сына с тревогой и изумлением. Лина переводила взгляд с Вани на мать и обратно. А приборы продолжали мерно пищать, отсчитывая секунды этой странной, полной загадок ночи.
Внезапно дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась голова медсестры Людочки.
— Егор Петрович, там это. Пришел какой-то мужчина. Говорит, что он нотариус. Ищет Маргариту Фёдоровну. У него какие-то срочные документы. Пустить?
Егор и Лина переглянулись. Тайны сгущались вокруг них, как грозовые тучи перед бурей.
Лина и Егор вышли в коридор, оставив Ваню в палате с Маргаритой Фёдоровной. Слова медсестры Людочки прозвучали как гром среди ясного неба. Нотариус. В больнице. В девять часов вечера. Это было более чем странно.
В коридоре их уже ждал мужчина лет пятидесяти, в дорогом светлом костюме, несмотря на вечернее время. В руках он держал тонкий кожаный портфель. Лицо у него было озабоченное, даже встревоженное.
— Добрый вечер. Моя фамилия Завьялов. Аркадий Семенович Завьялов, нотариус нотариальной конторы «Гарант-Право». Я ищу Маргариту Фёдоровну Рубцову. Мне сообщили, что она находится здесь в тяжелом состоянии.
Егор шагнул вперед и протянул руку.
— Егор Петрович Громов, хирург. Это моя пациентка. Состояние действительно тяжелое, она в коме. Но вы, наверное, уже в курсе. Что привело вас в больницу в столь поздний час?
Завьялов кивнул, окинул взглядом коридор, задержался на Лине, потом снова на Егоре.
— Я понимаю, что время неподходящее. Но дело чрезвычайной важности. Маргарита Фёдоровна была моим клиентом на протяжении многих лет. Четыре дня назад она позвонила мне и сказала, что хочет срочно изменить завещание. Она была очень взволнована, говорила, что у нее появилась информация, которая меняет всё. Мы назначили встречу на вчерашний день, но она не пришла. Я пытался дозвониться, но телефон молчал. А сегодня я узнал о несчастном случае.
Лина выступила вперед.
— Я дочь Маргариты Фёдоровны. Лилия Марковна. Можно просто Лина. Скажите, о какой информации говорила мама? И почему это так срочно?
Завьялов посмотрел на нее с интересом.
— Вот как. Значит, вы та самая дочь, о которой Маргарита Фёдоровна всегда говорила с такой любовью. Рад познакомиться, хотя обстоятельства, увы, печальные. Что касается информации, то я не вправе разглашать детали без согласия клиента. Но одно могу сказать точно: Маргарита Фёдоровна собиралась полностью переписать завещание и исключить из него одного из ранее указанных наследников.
В коридоре повисла напряженная тишина. Лина побледнела.
— Исключить? Кого?
Завьялов развел руками.
— Повторюсь, я не могу разглашать имена. Но в текущей редакции завещания, составленной два года назад, помимо вас, указана некая Жанна Аркадьевна Воронцова. Ей отходит загородный дом и часть банковских счетов. Вам, Лилия Марковна, предназначается квартира в городе и оставшаяся часть средств. Однако в последнем разговоре Маргарита Фёдоровна упомянула, что намерена лишить госпожу Воронцову наследства полностью и передать всё вам.
Лина схватилась за стену, чтобы не упасть.
— Жанна? Но я даже не знаю, кто она! Мама никогда мне о ней не рассказывала. Как она могла включить ее в завещание?
Завьялов вздохнул.
— Это не моя тайна, Лилия Марковна. Я лишь исполнял волю клиента. Но могу сказать, что Маргарита Фёдоровна в последнее время была сама не своя. Она говорила, что совершила ошибку, доверившись не тому человеку. Что ее обманули. Она просила ускорить процесс изменения документов. Я подготовил всё, но подписать она не успела.
Егор, слушавший молча, подал голос.
— Аркадий Семенович, а вы не знаете, каким образом эта Жанна вошла в доверие к Маргарите Фёдоровне? Она представляется племянницей.
Завьялов нахмурился.
— Племянницей? Насколько мне известно из документов, у Маргариты Фёдоровны была только одна сестра, которая умерла бездетной. Никаких племянниц официально не существует. Однако госпожа Воронцова предоставила какие-то доказательства родства, которые удовлетворили Маргариту Фёдоровну два года назад. Я тогда не счел нужным проводить дополнительную проверку, поскольку клиентка была уверена. Но теперь, в свете последних событий, я бы советовал вам, Лилия Марковна, обратиться к юристу и инициировать проверку подлинности этих документов.
Лина опустилась на стул, стоявший у стены. В ее глазах читался ужас.
— Она обманула маму. Втерлась в доверие, притворилась родственницей, чтобы завладеть наследством. А теперь, когда мама всё поняла и решила всё изменить, она упала с лестницы. Вам не кажется это подозрительным?
Егор сжал кулаки.
— Мне кажется. И очень сильно.
В этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась, и на пороге возникла Жанна. Видимо, она никуда не уходила, а стояла под дверью и подслушивала. Лицо ее пылало гневом.
— Ах ты дрянь! — закричала она, глядя на Лину. — Ты хочешь обвинить меня в том, что я столкнула тетю с лестницы? Да я заботилась о ней последние два года, пока ты шлялась по Европам со своими любовниками! Я привозила ей продукты, я вызывала врачей, я сидела с ней, когда ей было плохо! А ты кто? Ты бросила ее!
Лина вскочила со стула, ее глаза наполнились слезами, но голос звучал твердо.
— Я не бросала! Мама сама отправила меня во Францию, сказала, что это ее мечта — увидеть меня счастливой. Я звонила ей каждую неделю! Она ни разу не сказала, что ей плохо или что рядом с ней кто-то есть. Ты лгала ей, ты лгала нотариусу, и теперь ты лжешь здесь всем!
Жанна шагнула к Лине, но Егор встал между ними.
— Жанна Аркадьевна, покиньте помещение немедленно. Это больничная палата, здесь лежит тяжелобольной человек. Если вы не уйдете, я вызову охрану и полицию. А учитывая слова нотариуса, у полиции к вам будет много вопросов.
Жанна сверкнула глазами.
— Вы пожалеете об этом, доктор. Все вы пожалеете. Я найду способ доказать свои права. И ты, — она ткнула пальцем в Лину, — не получишь ни копейки. Дом будет мой. Я его заслужила.
Она резко развернулась, чтобы уйти, но в этот момент за ее спиной раздался слабый, едва слышный голос.
— Лина... Линочка...
Все замерли. Голос доносился с кровати. Маргарита Фёдоровна открыла глаза. Взгляд ее был мутным, но осознанным. Она смотрела прямо на дочь.
— Мама! — Лина бросилась к кровати и схватила мать за руку. — Мамочка, ты слышишь меня? Ты очнулась!
Маргарита Фёдоровна с трудом перевела взгляд на Лину, потом на Егора, стоящего рядом. Ее глаза задержались на его лице, потом медленно опустились на его предплечье, которое было открыто, так как Егор закатал рукава, когда помогал медсестре с капельницей.
Родимое пятно. В форме подковы.
Лицо Маргариты исказилось гримасой боли и узнавания.
— Сынок... — прошептала она. — Мой мальчик... Я нашла тебя...
Егор побледнел. Лина ахнула. Нотариус замер с открытым ртом. А Ваня, стоящий в углу, широко раскрыл глаза и прошептал:
— Папа, она про тебя...
Жанна, которая уже была у двери, резко обернулась. Ее лицо перекосилось от ярости и страха одновременно.
— Что? Какой сынок? Это подстава! Это всё вранье, чтобы лишить меня наследства!
Маргарита Фёдоровна, не обращая внимания на крики, смотрела только на Егора. Из ее глаз потекли слезы.
— Тридцать лет... Я искала тебя тридцать лет. Моего маленького Алёшеньку украли из коляски, когда ему было восемь месяцев. У него была особая примета... родимое пятно в виде подковы на правой руке. Точно такое же, как у вас, доктор.
Егор стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался принимать услышанное. Он помнил свое детство. Детский дом. Потом приемная семья, которая его вырастила. Приемные родители говорили, что нашли его в доме малютки, и никаких данных о биологических родителях не было. Неужели эта женщина, лежащая перед ним на больничной койке, его настоящая мать?
— Этого не может быть, — прошептал он. — Мне тридцать семь лет. Я из детского дома. Мои приемные родители ничего не знали.
Маргарита попыталась приподнять руку, чтобы дотронуться до него, но сил не хватило.
— Вы... вы не помните меня. Но я вас помню. Я помню каждую секунду того дня. Я вышла из магазина, а коляска была пуста. Я чуть с ума не сошла. Искала везде. Полиция искала. Никто не нашел. А теперь вы здесь, рядом. Это судьба.
Лина, все еще держа мать за руку, переводила ошеломленный взгляд с Маргариты на Егора.
— Мама, ты хочешь сказать, что доктор Громов... мой брат? Тот самый брат, о котором я никогда не слышала?
Маргарита перевела взгляд на дочь.
— Прости меня, Линочка. Я не говорила тебе, потому что боялась. Боялась, что ты будешь винить меня в том, что я не уберегла его. Я думала, что он погиб или его увезли за границу. Я не хотела, чтобы ты жила с этой болью. Но теперь он здесь. Мой сын. Твой брат.
В палате воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипываниями Лины и пиканьем приборов. Жанна стояла у двери, ее лицо побелело, а в глазах читался животный страх. Она поняла, что ее планы рушатся. Если Егор — родной сын, то он главный наследник наравне с Линой, а ее собственные притязания становятся еще более шаткими.
— Это подлог! — вдруг выкрикнула она. — Вы все сговорились! Я этого так не оставлю. Я докажу, что вы мошенники!
С этими словами Жанна выбежала из палаты, громко хлопнув дверью. Но перед этим Ваня заметил, как она на мгновение задержалась у тумбочки, где лежали личные вещи Маргариты, и что-то быстро сунула в карман.
— Папа, — тихо позвал Ваня, дергая отца за рукав. — Она что-то украла. Я видел.
Егор, все еще находящийся в шоке, машинально обернулся к сыну.
— Что?
— Она взяла что-то с тумбочки. Какой-то пакетик. Я видел.
Егор подошел к тумбочке и оглядел вещи. На первый взгляд всё было на месте. Но потом он заметил, что прозрачный пакет с образцом волос, который медсестра взяла у Маргариты для анализов и оставила здесь по ошибке, исчез.
— Волосы. Она взяла образец волос. Зачем ей это?
Нотариус Завьялов, наблюдавший за всей сценой, покачал головой.
— Доктор Громов, если госпожа Воронцова завладела биологическим материалом Маргариты Фёдоровны, она может попытаться провести независимую ДНК-экспертизу и подделать результаты, чтобы доказать свое родство или, наоборот, опровергнуть ваше. Вам нужно немедленно заявить в полицию.
Егор кивнул, все еще пытаясь осмыслить произошедшее. Он посмотрел на Маргариту, которая снова закрыла глаза, но дышала ровнее. Потом на Лину, которая плакала, уткнувшись в плечо матери. Потом на Ваню, который смотрел на него с тревогой и надеждой.
Сын. Он — сын этой женщины. Брат Лины. Ваня — внук. Их жизнь перевернулась за одну минуту.
— Аркадий Семенович, — медленно произнес Егор, — я хочу провести официальную генетическую экспертизу. Через суд, с участием независимых специалистов. Я должен знать правду.
Завьялов кивнул.
— Я помогу вам с юридической стороной. Более того, я сам заинтересован в установлении истины, так как под угрозой оказалась законность завещания, составленного мной.
В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги и голос Людочки:
— Егор Петрович! Там эта женщина, Жанна, она уехала на большой скорости, чуть не сбила санитарку! И еще, там полиция приехала, говорят, поступил звонок о попытке кражи в палате. Что у вас происходит?
Егор выдохнул и направился к двери.
— Вот теперь, кажется, всё и начнется по-настоящему. Ваня, побудь с Линой и Маргаритой Фёдоровной. Я скоро.
Он вышел в коридор, навстречу полицейским, с твердым намерением не только защитить пациента, но и докопаться до правды, какой бы горькой она ни была. А за спиной у него остались две женщины, одна из которых только что обрела потерянного сына, а вторая — брата, о существовании которого даже не подозревала. И маленький мальчик, который с самого начала чувствовал, что эта история гораздо больше, чем просто несчастный случай.
В коридоре Егора уже ждали двое полицейских. Один из них, постарше, с усталым лицом и седыми усами, представился капитаном Снегиревым. Второй, молодой лейтенант с планшетом в руках, молча стоял чуть позади и внимательно слушал.
Капитан Снегирев оглядел пустой больничный коридор и негромко спросил:
— Доктор, нам поступил звонок от медсестры вашего отделения. Она сообщила о краже личных вещей пациентки. Что именно пропало и кто это сделал?
Егор устало потер переносицу. Голова гудела от событий последних часов, но нужно было собраться и изложить всё четко.
— Пропал не ценный предмет в обычном понимании, капитан. Пропал образец волос пациентки Рубцовой Маргариты Фёдоровны. Его взяла женщина по имени Жанна Аркадьевна Воронцова, которая представляется племянницей пациентки, но есть серьезные основания сомневаться в ее родстве. Более того, у нас есть подозрение, что она намерена использовать этот биоматериал для подделки результатов ДНК-экспертизы, чтобы незаконно претендовать на наследство.
Капитан нахмурился и сделал пометку в блокноте.
— ДНК-экспертиза? А почему вы вообще заговорили о наследстве и родстве? Пациентка же в коме, насколько я понимаю.
Егор вздохнул.
— Пациентка только что пришла в сознание. И перед этим, когда я находился в палате, она узнала во мне своего сына, который был похищен в младенчестве тридцать лет назад. У меня есть особая примета, родимое пятно, которое она описала. Теперь мне необходима официальная генетическая экспертиза, чтобы подтвердить или опровергнуть это. А госпожа Воронцова, по всей видимости, хочет этому помешать.
Капитан Снегирев присвистнул.
— Ничего себе поворот. Значит, вы, доктор, теперь главное заинтересованное лицо. Что ж, давайте по порядку. Вы написали заявление о краже?
Егор покачал головой.
— Нет, но готов написать прямо сейчас. Также я готов дать показания о поведении Жанны Воронцовой. Кроме того, у нас есть свидетель, который видел, как она взяла пакет с образцом. Это мой сын, ему восемь лет. Его показания, конечно, не имеют полной юридической силы, но могут быть учтены.
Капитан кивнул.
— Пишите заявление. А мы пока опросим персонал и попытаемся установить местонахождение гражданки Воронцовой. Если она действительно украла биоматериал с целью фальсификации доказательств по наследственному делу, это тянет на статью. Мошенничество в особо крупном размере, приготовление к преступлению. Разберемся.
Егор прошел в ординаторскую, где на столе уже лежал чистый бланк заявления. Пока он писал, в кабинет заглянул Ваня. Мальчик выглядел взволнованным, но в глазах горел огонек любопытства.
— Пап, а та тетя, она правда моя бабушка? И тетя Лина — моя тетя?
Егор оторвался от бумаги и посмотрел на сына.
— Вань, я пока сам не знаю. Но очень хочу узнать. И ты мне в этом помог, когда взял Маргариту Фёдоровну за руку и почувствовал, что у нее есть дочь. Ты у меня особенный, сынок.
Ваня зарделся и тихо сказал:
— Я просто хотел, чтобы у тебя тоже была мама. Как у всех.
Егор почувствовал, как к горлу подступил ком. Он обнял сына и прижал к себе.
— Спасибо тебе, Ванюша. А теперь иди в палату, побудь с Маргаритой Фёдоровной и тетей Линой. Я скоро приду.
Мальчик убежал, а Егор дописал заявление и передал его капитану. Полицейские отправились опрашивать медсестер и охранника на въезде, который запомнил темно-синюю иномарку Жанны.
Тем временем в палате Маргарита Фёдоровна, хоть и слабая, уже могла говорить более связно. Она сидела на кровати, опираясь на подушки, которые принесла Лина. Ваня сидел на стуле рядом и держал ее за руку.
Маргарита Фёдоровна смотрела на мальчика с нежностью и грустью.
— Ты так похож на своего отца в детстве, — прошептала она. — Я же помню его совсем крохой. А теперь у меня такой большой внук.
Ваня улыбнулся.
— А я всегда мечтал о бабушке. У всех ребят в классе есть бабушки, только у меня не было. Папа говорил, что они далеко. А оказывается, вы рядом были.
Лина, стоявшая у окна, улыбнулась сквозь слезы.
— Мама, ты только представь. Мы жили в одном городе и даже не знали. Егор работал в больнице, куда тебя привезли. Это какая-то невероятная случайность.
Маргарита покачала головой.
— Это не случайность, дочка. Это судьба. Я всегда верила, что когда-нибудь увижу своего сына. Я молилась об этом каждый день. И вот он здесь, спас мне жизнь. И его сын, мой внук, тоже здесь.
В этот момент в палату вошел Егор. Вид у него был уставший, но решительный. Он подошел к кровати и встал напротив Маргариты.
— Маргарита Фёдоровна, я поговорил с полицией. Заявление о краже подано. Жанну будут искать. Но сейчас меня волнует другое. Вы сказали, что я ваш сын. Я должен знать правду. Расскажите мне, как это произошло. Как меня похитили.
Маргарита глубоко вздохнула и начала говорить. Голос ее был слабым, но слова звучали отчетливо.
— Это случилось в апреле, тридцать лет назад. Тебе было восемь месяцев. Я пошла в магазин за детским питанием. Оставила коляску у входа, как делали многие мамы в то время. Камер тогда не было, охраны тоже. Я вышла через пять минут, а коляска была пуста. Только одеяльце осталось. Я закричала, упала на землю. Люди вызвали милицию. Искали везде, но не нашли. Я чуть с ума не сошла. Мы с мужем, твоим отцом, объездили все больницы, детские дома, морги. Никаких следов. Он умер через пять лет, сердце не выдержало. А я осталась одна, с пустотой внутри.
Егор слушал, сжимая кулаки. Его собственные воспоминания о детстве были обрывочными. Детский дом, серые стены, казенная еда. Потом приемная семья, которую он всегда считал своей единственной. Приемные родители говорили, что его нашли в доме малютки, и никаких данных о биологических родителях не сохранилось.
— Мне говорили, что я отказник, — тихо сказал Егор. — Что мать сама оставила меня в роддоме. Я всю жизнь так думал.
Маргарита всхлипнула.
— Нет, сынок. Я никогда тебя не оставляла. Тебя украли. Наверное, чтобы продать или просто из зависти. Я не знаю, кто это сделал, но я тебя искала всю жизнь.
Лина подошла к Егору и взяла его за руку.
— Егор, я понимаю, это трудно принять. Но я верю маме. И я верю тебе. Ты мой брат. И я рада, что ты нашелся.
Егор посмотрел на Лину, потом на Ваню, который с надеждой смотрел на него, потом на Маргариту. Внутри у него боролись противоречивые чувства. Боль от многолетней лжи, обида на судьбу, но и странное, незнакомое тепло.
— Я должен провести ДНК-тест, — наконец сказал он. — Официальный, через суд. Не потому, что я вам не верю. А потому, что так будет правильно. И для наследства, и для меня самого. Я должен знать наверняка.
Маргарита кивнула.
— Конечно, сынок. Я согласна. Я сама хочу, чтобы всё было по закону.
В этот момент в дверь постучали, и в палату вошел нотариус Завьялов в сопровождении капитана Снегирева.
— Прошу прощения, что прерываю, — сказал капитан. — Но у нас новости. Гражданка Воронцова задержана. Она пыталась в аэропорту вылететь в другой город, но мы успели. При ней обнаружен пакет с волосами, а также поддельные документы о родстве с Маргаритой Фёдоровной. Более того, в ее телефоне найдена переписка с неким лицом, которое помогало ей фабриковать доказательства. Она уже дает показания.
Лина ахнула.
— Значит, она действительно самозванка?
Капитан кивнул.
— Да. По предварительным данным, Жанна Воронцова — профессиональная мошенница, специализирующаяся на одиноких пожилых людях. Она втиралась в доверие, представляясь дальней родственницей, а затем убеждала переписать завещание в ее пользу. С Маргаритой Фёдоровной она познакомилась через общих знакомых два года назад и сумела убедить ее в своем родстве. А когда узнала, что Маргарита Фёдоровна собирается изменить завещание и исключить ее, она, вероятно, приехала, чтобы повлиять на нее. Что именно произошло в тот день, когда ваша мама упала с лестницы, мы еще выясняем. Но у следствия есть основания полагать, что падение не было случайным.
Маргарита закрыла глаза, по ее щекам потекли слезы.
— Она приходила в тот день. Кричала, угрожала. Требовала, чтобы я не меняла завещание. Я сказала, что всё решила, и попросила ее уйти. Она ушла, хлопнув дверью. А через час я пошла на второй этаж за книгой, оступилась на лестнице. Я не помню, чтобы меня толкали, но теперь я уже ни в чем не уверена.
Капитан сделал пометку.
— Мы проверим все обстоятельства. Если будет установлен факт покушения, это уже другая статья, более тяжкая. А пока гражданка Воронцова задержана, ей предъявлено обвинение в мошенничестве и покушении на мошенничество в особо крупном размере.
Завьялов откашлялся.
— Как нотариус, я должен добавить, что предыдущее завещание, составленное в пользу госпожи Воронцовой, теперь может быть оспорено в суде. Но поскольку Маргарита Фёдоровна пришла в сознание, она может составить новое завещание в любой момент. Я готов предоставить эту услугу, как только она будет готова.
Маргарита слабо улыбнулась.
— Я готова хоть сейчас. Я хочу, чтобы всё было по справедливости. Мой дом, мои сбережения, всё, что у меня есть, я оставляю своим детям. Егору и Лине. Поровну.
Егор хотел что-то возразить, но Лина сжала его руку.
— Не спорь, брат. Мама так хочет. И я тоже.
Прошло три месяца.
Стоял теплый сентябрьский вечер. В большом доме на Береговой улице, том самом, с башенками и балконом, увитым диким виноградом, горел свет во всех окнах. На кухне суетилась Маргарита Фёдоровна, уже полностью оправившаяся после больницы. Она пекла свой фирменный яблочный пирог, и аромат корицы и ванили разносился по всему дому.
В гостиной за большим дубовым столом сидели Егор, Лина и Ваня. Мальчик, счастливый и румяный, уплетал уже вторую порцию мороженого, которое ему разрешили в честь праздника. Праздник был особенный: сегодня Егор получил официальное заключение ДНК-экспертизы, подтверждающее его родство с Маргаритой Фёдоровной. Суд также вынес решение по делу Жанны Воронцовой: пять лет лишения свободы за мошенничество и покушение на мошенничество. Справедливость восторжествовала.
— Пап, а теперь ты будешь называть бабушку мамой? — спросил Ваня, облизывая ложку.
Егор улыбнулся и посмотрел на Маргариту, которая как раз вошла в гостиную с пирогом в руках.
— Я попробую, Ванюш. Это непривычно, но я попробую.
Маргарита поставила пирог на стол и погладила Егора по голове, как когда-то, наверное, гладила его в младенчестве.
— Не торопись, сынок. У нас теперь вся жизнь впереди. Главное, что мы вместе.
Лина, сидевшая рядом с Егором, подняла бокал с соком.
— Я хочу сказать тост. За нашу семью. За то, что мы нашли друг друга, несмотря ни на что. За маму, которая никогда не теряла надежды. За Егора, который стал мне братом и, надеюсь, не только братом. — Она чуть покраснела и опустила глаза. — И за Ваню, нашего маленького героя, без которого ничего бы этого не было.
Все засмеялись и чокнулись бокалами. Ваня засмущался, но было видно, что ему приятно.
Когда пирог был съеден, а чай выпит, Ваня подошел к окну и посмотрел на темнеющее небо.
— Пап, а помнишь, ты обещал мне кафе и мороженое? Мы так и не сходили тогда.
Егор подошел к сыну и обнял его за плечи.
— Помню, Ванюш. И сегодня мы это исправили. Но знаешь что? Теперь у нас будет много таких дней. И в кафе, и в парке, и где захочешь. Потому что теперь у нас есть дом, куда можно возвращаться.
Ваня повернулся и посмотрел на отца.
— И бабушка. И тетя Лина. И больше никто не будет один.
Егор кивнул.
— Да, сынок. Больше никто не будет один.
В этот момент в дверь позвонили. Все переглянулись. Маргарита пожала плечами.
— Я никого не жду.
Егор пошел открывать. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, в старомодном пальто и с тростью. Он вежливо улыбнулся.
— Добрый вечер. Моя фамилия Северов. Я двоюродный брат Маргариты Фёдоровны. Узнал о вашей истории из новостей и решил приехать познакомиться. Надеюсь, я не помешал.
Егор обернулся и встретился взглядом с Маргаритой. Та удивленно приподняла брови, но потом улыбнулась.
— Что ж, проходите, Северов. Сегодня у нас день новых родственников. Будем знакомиться.
Ваня, услышав это, прошептал Лине:
— Теть Лин, а мороженого на всех хватит?
Лина засмеялась и взъерошила ему волосы.
— Хватит, Ванюш. Теперь у нас всего хватит. Потому что теперь у нас есть семья.
И в доме на Береговой улице снова зазвучал смех.