Игра светотени, едва заметный абрис неясного замысла, брезжущий намёк на цвет — Михаил; в конце рабочего дня, смены, вахты приступил к возвращению. Возвращал он в первую очередь — себя, себе, в себя. Сдавал смену на Береговой Насосной Станции, закрывал кассу КиБ, выбирался из окопа, выходил из отделения филфака, довозил последний заказ «Яндекс Доставки», дометал жухлые листья со взлётной полосы.
По возвращении в себя Михаил некоторое время отрешённо курил у выхода Пункта Сборки (ПС), ёжась на промозглом осеннем ветру и думая о яблоках на асфальте. Видел где-то в разделении, точно видел — чёрные яблоки на сером асфальте.
А ещё Михаил тоскливо вспоминал, что ему теперь ЗАПРЕЩЕНО. Та ещё головная боль, ведь «ЗАПРЕЩЕНО» его обывательской жизни отличалось от «ЗАПРЕЩЕНО» его жизни трудовой. Оно и понятно: везде свой внутренний регламент, свои нормативы, предписания, должностные инструкции, распорядок. И, скажем, если на БНС ЗАПРЕЩЕНО останавливать насос до закрытия напорной задвижки, а в Яндексе ЗАПРЕЩЕНО сдавать засранный велик после смены, то в жизни обывательской Михаилу было ЗАПРЕЩЕНО... ЗАПРЕЩЕНО было... Михаил отчётливо помнил, что материться и трахать в жопу мужиков — ему ЗАПРЕЩЕНО. На этом как-то по-особенному и постоянно настаивали. Точнее, мужиков-то он, если разобраться, мог трахать в жопу, зачем бы это ему вдруг ни понадобилось, главное, чтобы по взаимному согласию, мол, позвольте, мужик, я трахну вас в жопу, мерси, мужик, трахайте меня в жопу, сколь вам будет угодно, зачем бы вам это вдруг ни понадобилось, хоть до второго пришествия, мужик, ничего не имею против, аншанте. Но, конечно, не прилюдно, совершеннолетних мужиков, и не трубить об этом на каждом углу, в соцсетях и художественных произведениях, дескать, ой-ё, нет ничего лучше, чем мужику мужика в жопу огулять. До недавнего времени похоже обстояли дела и с великим и могучим, но теперь мат и в частной жизни попал под полный запрет, переквалифицировавшись в явление более гнусное и порицаемое, чем мужеложство.
А материться Михаилу порой ой как хотелось. До непроизвольного вскрика, нервного тика и ночных кошмаров Михаилу порой хотелось материться. У него даже кровь приливала к интимному, когда он что-то эдакое, да уединённо, про себя произносил.
Также Михаилу ЗАПРЕЩЕНО было кого-либо, кроме себя, дискредитировать, ЗАПРЕЩЕНО оскорблять чьи-либо, кроме своих, чувства, ЗАПРЕЩЕНО выходить за пределы Интранета, ЗАПРЕЩЕНО абортироваться, ЗАПРЕЩЕНО несанкционированно и анонимно разделяться вне Пунктов Разделения, ЗАПРЕЩЕНО отсвечивать нездешним (официальная формулировка: «Отсвет Иным Цветом») да и просто — отсвечивать. И ещё много других ЗАПРЕЩЕНО в полном соответствии с пунктами, и подпунктами, и подпунктами подпунктов ЗАВЕТА ЗАПРЕТА.
На всякий случай Михаил открыл одноимённое приложение и облегчённо выдохнул. Без обновлений. Второй день без обновлений. А выдохнув, Михаил перекрестился. Это было не запрещено и даже всячески приветствовалось. Прикурил сигарету от предыдущей. Курить ему тоже можно было, пока можно. А ещё бухать. В нерабочее время Михаилу можно было бухать, это он хорошо помнил. И прибухнёт-то он обязательно. Чуть попозже вкусной водки прибухнёт, а пока по пробкам до дому. Где же?.. Где же он видел почерневшие яблоки на блестящем от сырости асфальте?..
И Михаил влился в поток прочих граждан, вялотекущих через КПП ПС. И если не считать ежедневных ЗАПРЕЩЕНО-сверок, то возвращение в себя стало для него обычным делом. Даже зуд стал терпимым в местах разрыва, а приступы меташизофрении (болезни, появившейся вслед за возможностью множить производительные единицы и схожей по клинической картине с хронической шизофренией, потому так и названной) уже не доставляли ему столько проблем и успешно купировались модифицированными нейролептиками. Их выдавали квотированно на местах: работы, службы, отбывания. Как правило, самые дешёвые и низкокачественные, но жена Михаила, светотень — София, или, как он ласково её называл, — Софьюшка, игриво — Соняша, задумчиво — Софийская, а частенько и — мерзкая сука, причём последнее не обязательно в приступе гнева, но также в приступах — истомы, эрекции, цвета; в общем, жена Михаила, София, одним из своих разделений работала в столовке республиканской психиатрической и с постов тащила хорошие такие, китайские психотропы. От них оба, закинувшись, блёкли до почти полной прозрачности и в четырёх стенах их крохотной студии частенько натыкались друг на друга, что в семейном фольклоре именовалось стыковкой. Состыковавшись, супруги могли этого не заметить под действием препаратов и прогрессирующей расплывчатости и так по полвечера проходить, просидеть, пролежать — друг в друге, не чухнувшись. Когда же обнаруживали друг друга друг в друге, то, в зависимости от настроения, называли это «славно потрахались» или «нарушение контура личного пространства». Типа, «ты буквально на моей шее», «а ты уже в печёнках моих», и, ну типа, тоже буквально.
По пути домой Михаил просмотрел заметки, и в напоминалках телефона было: «Вспомни: ты был поэтом, больше не поэт». Заметки он писал себе «собранному», так как из-за всевозрастающего количества разделений с памятью начались проблемы. Да что там говорить: память его была в труху и решето. Конечно, наряду с нейролептиками производительным множествам выдавались и ингибиторы холинэстеразы и ноотропы. Но ходили слухи, что если модифицированные нейролептики — просто низкокачественные, то под видом ингибиторов и ноотропов и вовсе выдаются пустышки. Кому-то было на руку, чтобы память Михаила была в труху и решето. Телефонные напоминалки хоть как-то спасали положение. И почему же он тогда не записал, где видел чёрные раскисшие яблоки на похожем на Млечный Путь асфальте?.. Наверное, потому, что «больше не поэт».
Вслед за этой записью было: «Вспомни: ты был главредом "Ёмана", больше нет». Михаил сдавил рулевое колесо и, покрывшись испариной, действительно вспомнил, что поэтом и главредом поэтического журнала «Ёмана» он был ещё до эры разделения, то есть оригинальным и полносоставным собой — он был поэтом. Сейчас это походило на неудачную шутку или приступ меташизофрении. В калейдоскопе разделений и рутине семейной жизни поэзия выглядела как аляповатый бант на бачке унитаза или как зелёные глаза в глазницах Софьюшки, изумрудные, как раньше, настоящие её глаза вместо нормальных и актуальных — глаз... глаз... Михаил поймал себя на мысли, что не может вспомнить, какого цвета сейчас глаза у жены.
Озадаченно ухмыльнулся и смачно и нарастяг произнёс: «ПО-Э-ЗИ-Я». Слово забрало весь выдох прокуренных лёгких, а со встречки ему моргнули. Михаил было решил, что едет с дальним светом. Но нет, свет был ближний, за этим он всегда ответственно следил. Свет был ближний. Правда, в зеркале как будто что-то блеснуло, и, взглянув на своё отражение, Михаил заворожённо оцепенел.
Из зеркала на него смотрел кто-то ясный и контрастный. У Михаила даже кровь прилила к интимному, как если бы он про себя матюгнулся. А почувствовал он себя при этом, точно его долго и грубо топили, а сейчас он каким-то чудом вырвался, всплыл на поверхность и глотнул спасительного воздуха. Впрочем, пьянящая эйфория продлилась недолго, так как ему вновь резко и вкрадчиво моргнули, ещё и протяжно сигналя.
Не на шутку струхнув, Михаил поспешно вдохнул, возвращая забранное поэзией дыхание. Вдохнул, подавляя приступ цвета. Давно с ним такого не было. Может, и китайские нейролептики теперь палёные? Дома надо побольше закинуться, а то недолго так и доиграться. Яблоки… яблоки... словно чёрные пуговки на блестящей кисее асфальта. Нет!.. Нет, нет и нет! Михаил запретил себе думать о яблоках на асфальте. Запретил. И стал думать о взлётной полосе, которую вскоре начнёт заносить снегом, и тогда работы у него прибавится, а в «Яндекс Доставке» придётся пересесть на электровелик, и он опять будет простужаться, как ни одевайся, будет потеть, бегая по этажам, а в дороге непременно простужаться. И если количество больных его разделений превысит количество здоровых, то с Пункта Сборки он будет уходить больным. Всякий раз уходить больным. Может, даже умрёт от пневмонии, если она разом случится с подавляющим количеством его разделений. Прямо на Пункте Сборки откинется. Как по щелчку. Он видел такое. Смерть по щелчку. В тот самый миг, когда сборка завершена, — человек в мгновение околевает.
За этими уютными мыслями Михаил поднялся к себе на семнадцатый. Софьюшка уже была дома. Он нащупал её контуры, слепо обшаривая пространство.
— Не лапай!
— Не лапаю.
— Вот и не лапай, разлапался.
Михаил ущипнул Софью где-то в районе предполагаемой попы и по возмущённому, но игривому её взвизгу понял, что не промахнулся, не растерял ещё мужской сноровки. Оставив на столе бутылку, свой вклад в семейный ужин, и вдохнув… примерно ничего, но почувствовав жар от конфорок, поспешил в ванную — ополоснуться.
— Со мной такое по дороге было, — загадочно обронил он, проходя мимо недавнего взвизга.
— Чего уж там ТА-КО-ГО с тобой могло быть? — скептически отреагировала София.
— Было-было, — напустил ещё больше тумана Михаил. — После расскажу.
Михаилу нравилось быть немножко интригующим для жены. Быть хоть каким-то. В ванной же с ним опять случился приступ дурноты. Михаил загляделся в чёрное отверстие слива и испугался, что вместе с мутной водой и сам в него весь утечёт. Дурацкие городские легенды, что при наборе критической массы разделений человек и вне Пункта Сборки может непроизвольно разделиться и неконтролируемо исчезнуть. Как бы протечь. Михаил ущипнул себя за яйца, справляясь с панической атакой, и их наличие на привычном месте и яркая вспышка боли вернули ему самообладание.
— Ты себе пишешь напоминалки? — спросил жену, присаживаясь за стол и разливая по стопкам.
— С лёгким паром. Напоминалки?.. Мне немножко, зая, голова раскалывается.
— Чтобы не раскалывалась, как раз не немножко и надо. Всему тебя учить, мать. Заметки в телефон пишешь, чтобы не забыть о чём-то важном?
— Хлеб порежь. Чём-то важном?..
— Ну да. Я, например, вот это у себя прочитал, — Михаил протянул жене телефон.
Софья отвела его руку, церемонно поднимая стопку. Михаил кивнул и тоже поднял. Ритуально чокнулись, выпили, закусили.
По тому, как в сумраке кухни влажно блеснуло, Михаил догадался, что Софьюшка аж прослезилась, наверняка ещё премило так личико скорчила, как обезьянка. Он ещё помнил, как она пьёт, — точнее, как не умеет пить.
— «Вспомни: ты был поэтом, больше не поэт», — артикуляцией набитого рта прочитала Софья.
— Голодная?
— Что?.. А, да... как выпь голодная. Меня ж с тёплого местечка в столовке психиатрической тогосеньки — ссанину шизов настирывать в ихнюю прачечную из-за того, что с разделением Пал Палыча трахаться перестала. А на смежном разделении в Минтрансе такие цены в кафетерии заламывают, что я там одним только чаем с сухарями пробавляюсь.
— Пал Палыч у нас?..
— Завхоз... снабженец... всем там рулит, как водится.
— А чего перестала? В разделении это… примерно как во сне. Считай, что и не считается.
— В том-то и дело, что мало ему было в разделении, стал на свиданку и после сборки напрашиваться. Кто больше не поэт?
— Я больше не поэт. А Пал Палыч, конечно, подохренел. Накатала бы на него в кадры, мол, харассмент, посягательство на частную жизнь вне разделения.
— А что... Может, и накатаю. Наливай!
— Во, другой разговор.
Михаил налил, украдкой глянув в тёмное окно. Где-то там чёрные яблоки, как бильярдные шары, на вспоротом сукне асфальта…
— И чё это значит?
— Сам не знаю… где-то видел в разделении…
— Ты о чём?
— А ты?
— Что значит: «Больше не поэт»?
— А-а... А я о яблоках... где-то видел серые яблоки на чёрном асфальте… стоп, чёрные яблоки на сером асфальте. Вспомнить теперь не могу, свербит. У тебя вообще много?
— Чего?
— Того самого в разделениях?
— Зая, ну вот зачем?
— Что?
— Ненавижу такие вопросы. Когда их задают, все делают вид, что им пофиг, что в разделении, как и до свадьбы, не считается, но осадочек-то… осадочек остаётся. Вон у Машки со «Сбера» до поножовщины дошло, сейчас разводятся, отгулы взяла. Я зашиваюсь на своих кредитах и её картах. Опять перелил!
— Пей, лечись. И ведь действительно не считается, говорю ж, как во сне. Ещё и хрен чё вспомнишь с этими амнезиями. Так много или нет?
В этот раз в сумраке не блеснуло. Со второй стопкой Софья всегда лучше справлялась. Михаилу подумалось, что, пока они оба не на нейролептиках, надо бы ещё её подпоить и развести на ласку. От этих фантомных яблок на асфальте и напоминалок в телефоне у него странным образом ёрзало внутри, словно бы в предвкушении чего-то. Выпивая, он даже залихватски выматерился.
— Тише ты! — вскинулась Софья, подскакивая к окну и закрывая. — Запрещено же!
— Да кто услышит.
— Даже если не услышат, расслабляться нельзя. Иначе потом вырвется, и пишите письма. Серёга так и говорил на ежедневной пятиминутке на ТЭЦ, мол, не теряйте бдительности, следите за собой и близкими. И… можешь начинать загибать пальцы, раз уж сам спросил. У Серёги, блин, там больше газового разводного, не смотри, что профсоюзник занюханный. Дерёт меня после каждых пятиминуток в своей каморке. И длится это много дольше пяти минут, доложу я тебе. Остаток смены по химцеху не хожу, а плаваю среди резервуаров.
— Как рыбка?
— Ага, как затраханная рыбка.
— Он-то хоть не напрашивается на свиданку после пээски?
— Не-е, ему и в разделении хватает. К тому же сильно верующий, многодетный, так что…
— Вот бы и мне во что-нибудь поверить, — задумчиво закурил Михаил. — И да, вспомнил…
— Что вспомнил? — перехватила у него сигарету Софья, и в выдыхаемом ей дыме Михаил распознал силуэт губ.
— Это я, оказывается, поэт, хех-хе. Точнее, был им.
— Чё?!
— Да-да, я был поэтом, прикинь, хех. А ещё, — Михаил развернул телефон к Софье.
— Что ещё за дурацкое «Ёмана»?
— Типа литжурнала что-то... поэтического… я там главред… был главредом.
— Не-а, не был.
— Написано же!
— На заборе тоже написано. Я бы запомнила, что выходила за поэта, ха-ха. Точнее, не вышла бы ни за какого поэта, что за мем?
— А это тоже мем? — покопался он в телефоне и вновь протянул Софье. — Вчера записал.
— «Вспомни: она была художником, больше нет», — прочитала Софья. — Ну а это про кого?
— А про кого ещё в моём телефоне, дура?!
— Сам дурак! Про меня, что ли?.. Я художник?.. Ах-хах-ха! Зая, ты ведь вроде ушёл с ГСМки, не мог ничем таким надышаться. И как ты себе это представляешь, хах-ха? Значит, ты у нас поэт, блин, а я... я... — Софья не договорила, более не сдерживая смеха.
Михаил растерянно смотрел перед собой, думая, что увидь он сейчас её, ясно и отчётливо увидь жену перед собой, личико её глумливо хохочущее, то не сдержался бы и размозжил. Странным образом ему были неприятны её насмешки, хотя ещё недавно и сам с тем же смешливым недоумением думал о чём-то подобном. И если бы яблоки, скажем, были зелёные или красные и не на асфальте, скажем, а на дереве, то это был бы слабый образ, с таким образом не попляшешь, не поработаешь, да и не запомнил бы он обычные яблоки. А вот чёрные яблоки да ещё и на асфальте... какой же он жёсткий, асфальт этот, как каменный наждак, а яблоки раскисли на нём — перезрелые чёрные яблоки, не нужные никому, под ногами и без защиты. А «Ёмана» — хирел, слабел. Да, журнал становился беззубым, самооскоплялся задолго до закрытия, ещё до первых ЗАПРЕТ-штрафов всё пошло по известному месту. Страх оказался лучшим цензором. Будто душу вынули. Говорят, что на Пунктах Разделения фиксируются странные фантомные образы. Что иногда количество производительных пятен не соответствует заданному количеству разделений. На одно больше. Говорят, что это лишнее фантомное пятно и есть душа. И у каждого отдельного множественного разделения она фиксируется единожды. Поэтому так легко списать на сбой системы. Лишь единожды душа в процессе разделения отлетает. Дальше без сбоев. Так и с «Ёмана», и поэзией было, да-а-а...
— А в Минтрансе, зая, и с этим делом тухло. Конечно, подкатывал там ко мне один зам, но его шефова секретутка перехватила, с обоими сучка справляется, за обе щёки, так сказать. В «Сбере» я только со Светланой Петровной, главной по залу, да и то лишь на кофе-брейке по-девичьи полизаться, письками потереться, любит она это дело. Зато на форелевом комбинате меня и других баб как сидоровых коз всей бригадой по пятницам расписывают, как раз когда вахта сменяется, что-то типа отвальной у мужиков, едва к пээске успеваю на негнущихся.
— Чего? — отвлёкся от гложущих мыслей Михаил.
— Девчонки болтают всякое. Типа, если всеми разделениями и одновременно кончить, то потом на пээске — оргазм до нескольких суток. Вот бы такое бинго сорвать, эх-х-х… но с этим Минтрансом можно и не мечтать.
— Сраный Минтранс.
— Ага... сраный Минтранс... Да и чепуха, наверное, так же и откинуться недолго.
— Как по щелчку.
— Что?
— Мужика видел. Околел на пээске в мгновение. У всех его разделений было воспаление лёгких.
— А это тут при чём?
— Ну... похоже...
— Несколько суток оргазма и дохлый мужик?.. И ты давай с темы-то, зая, не съезжай. Твоя очередь.
Михаил попробовал зарифмовать жену с собой. С медленно тающим над их головами табачным дымом. С запотевшим закрытым окном, звёзды в котором расплывались и были похожи на электрические одуванчики. Зарифмовать с бутылкой, водка в которой густела, как клей. Попробовал в надежде, что инструмент, которым он когда-то владел, должен был владеть, будучи поэтом, сработает, как рычаг, и если получится зарифмовать жену, и себя с ней, и их вместе со всем, то это что-то да перевернёт, что-то да изменит. Должно изменить.
— Ау! Твоя очередь, зая! И давай по последней, а не то приём пропустим.
— Моя очередь?.. Да ничего особенного. Я ж в основном по пролетарским разделениям, а там не до бл... — Михаил осёкся, почувствовав на себе свирепый взгляд Софийской, — ...не до романтики. Разве что на филфаке... но там все бабы старые, а те, кто не старые, — страшные. В последнее время только Надьку в КиБ. Мы с ней вдвоём остаёмся смену подбивать, остальные зелёные ещё — накосорезят. Надька странная, в жопу любит. Не знаю почему. Впервые такую бабу встречаю, чтобы сама и на постоянку просила.
— Ну под настроение и в жопу можно... не на постоянку, конечно. Но это с твоей стороны свинство.
— Чего?
— Развёл меня, я про своих тебе всё выложила, а сам какой-то Надькиной жопой отмазался. Что с тобой вообще, зай? Сам не свой. Как будто не здесь и как-то странно...
— Что?
— Поблёскиваешь... что ли... Давай по последней, а то реально ж приём запорем.
— Поблёскиваю?.. Помнишь, я говорил, что по дороге...
— Чай будешь?
— Не-а, посижу ещё.
— А нейры?
— Успею. Так вот, по дороге со мной... может, на секунду, не дольше... Короче, я как будто вновь стал прежним.
— То есть?
— Ну собой. Каким был до разделений. Вот этим вот поэтом, а ещё... словно бы проявился. В зеркало глянул, а там не расплывчатое пятно, а... типа... я...
— А кто ещё там мог быть? Ой-ё! Эта была лишней.
— Не пошла?
— Ага. Организм чует, что пора закидываться. Как сучка дрессированная.
— Никого там не могло быть. Но сам я был таким... таким...
— Да каким, блина?!
— Настоящим, что ли.
— Знаешь, что я тебе на это скажу, зая?
— Говно какое-нибудь?
— Сам ты говно. И ты действительно сам не свой в последнее время. Взял бы больничный, отдохнул от разделений, к психу нормальному сходил. Может, тебе надо курс сменить или дополнительно пропить что-то, чтобы всякое в зеркалах не мерещилось.
— Да не померещилось мне, в том и дело! Мне даже со встречки моргнули.
— А если там камеры были или регистратор у того, кто моргнул?! Если тебя засняли?!
— Не знаю... вроде не было...
— Опять доброй половиной разделений загремишь, а нам в отпуск ехать.
— Не загремлю, — неуверенно сказал Михаил.
— Пугаешь ты меня, зая. Давай не засиживайся и побольше прими перед сном. А я блевать.
— Стой! Думал…
— Что?
— Состыкуемся?..
— Ты меня вообще слушал? Пятница!
— И?..
— Рыбкомбинат, отвальная. До сих пор в себя не пришла. Давай завтра.
— Давай завтра.
Михаил закурил, с раздражением отбросив пачку. Старался не слушать, как София, чтобы алкоголь не смазал эффект нейролептиков, выворачивает себя наизнанку в ванной. Никогда ведь дверь не закроет. Плеснул ещё и, не закусывая, выпил. Видимо, и самому теперь придётся чиститься.
После разговора с женой у него было двоякое ощущение. Понятно, подбешивала опять. С другой стороны, его чуть подотпустило из-за здорового скепсиса Софийской. Несмотря на полную потерю контуров и прозрачность, она крепко стояла на земле. Чего о нём не скажешь. И Софьин взгляд со стороны подтверждал и его собственную первую реакцию на все эти странные напоминалки в телефоне.
Будь он сейчас один да и вообще — один, то, чего доброго, действительно поверил бы, что был когда-то поэтом, хех, главредом какого-то литературного журнала, хах-ха. С другой стороны, в то, что Софийская была художником... не-е-е… Он вновь поморщился от доносящихся из ванной утробных звуков.
Остаток вечера прошёл тихо-мирно. Михаил спокойно себе припивал в закутке кухни, катая в третьих «Героев» на телефоне. Софья смотрела китайские сериалы и, перед тем как укладываться, заглянула к нему за кухонную ширму.
— Идёшь, зая?
— А?.. Да, сейчас. Стравлю только.
— Уж будь добр! — жена демонстративно потрясла пустой бутылкой. — Колёса на тумбочке, не забудь принять. Немного и от себя отсыпала, чтоб уж наверняка.
— Спасибо, милая.
— Споки-ноки.
— Люблю тебя, сука мерзкая.
Михаил докурил и, когда свет за ширмой погас, а жена перестала ворочаться, пошёл в ванную. Прикрыл дверь, пошире расставил ноги и, нагнувшись над унитазом, всмотрелся в воронку слива. «Если долго смотришь в бездну унитаза, бездна унитаза посмотрит в тебя», — неуклюже пошутил Михаил, откладывая необходимую процедуру.
В голове у него всё ещё клубился славный туман от недавно выпитого. Мысли были невесомы и прозрачны, как эфир. А где-то за ушами, чуть пониже затылка, мягко и тепло пульсировало. Что-то неизбывное пульсировало. Михаилу словно бы давно надо было что-то сделать. Очень давно сделать что-то важное и приятное. Что нельзя больше откладывать, чем нельзя пренебречь. Михаил назвал бы это вдохновением, но не помнил этого слова. И что ему действительно надо было сейчас делать — это вставить два пальца в рот, привычно задавиться двумя пальцами, нащупать основание языка, привычно сдавить основание языка и вырвать из себя, привычно из себя по капле выдавить и лёгкий туман в голове, и это пульсирующее неизбывное и вновь стать мутным и тяжёлым.
Но Михаил почему-то медлил, всё думая о том, что слишком много он от себя в последние годы отрывает. Вся его жизнь превратилась в ежедневный разрыв и в ежедневную попытку собраться во что-то целое. А всякий раз, покидая Пункт Сборки, он становится всё более расплывчатым и беспамятным. И если бы не напоминалки, которые сам себе пишет… если бы… и как далёк тот день, когда, выходя с пээски, он забудет заглянуть в заметки телефона, а если и заглянет, то не обнаружит там ничего?
Задрожала линза слива. Михаил не сразу сообразил, что дрожит она от странных слёз, которые сами собой покатились из его глаз. Катились они без напряжения, легко и не разрывом. Михаил выпрямился и блаженно улыбнулся. И от этой не менее странной улыбки словно бы и привычный сумрак ванной сделался чуть светлее.
Это напугало Михаила, и, запаниковав, он рванул в комнату, к тумбочке, на которой с лихвой белели кругляши нейролептиков. «Как россыпь гаек», — подумал Михаил, сгребая их, чтобы закинуть в разверстый рот. Но тут он мельком глянул на тахту и увидел силуэт под одеялом. Плавные, округлые линии Софьи. Плеч её, груди, бёдер. Это ошеломило его. Михаил уже не помнил, как жена сложена, как стройна и сколько чувственной гармонии сокрыто в каждом её изгибе, в каждом плавном скруглении.
Сам того не сознавая, он отвёл руку от рта. Белые гайки покатились по чёрному полу. А Михаил, не дыша и не касаясь, чтобы не разбудить, медленно повёл ладонью от шеи Софьи до самых её щиколоток. И, повторяя каждый изгиб, каждую линию, он точно бы скроллил время, отматывая его и возвращая себе память.
Михаил схватился за телефон и стал лихорадочно записывать. Слова сами собой складывались в строки, но какие-то необычные, рифмованные. Одним из своих разделений он когда-то работал на мебельной фабрике, чеканил фурнитуру для премиум-мебели. Хорошо у него получалось. Одно из немногих любимых разделений. Так вот сейчас он словно бы чеканил слова, и у него так же замечательно получалось. Слова выходили объёмными и рельефными, а чеканными строками Михаил строил что-то крепкое, что-то, способное сопротивляться времени, сопротивляться меташизофрении и прогрессирующей потере памяти.
Михаил писал о том, как когда-то встречал Софью на выходе с худграфа. И если это был день графики, то непременно на кончике носа, за ушком или на шее — у любимой чернело пятнышко графита или угля. Он всякий раз выискивал это пятнышко и целовал в него свою будущую жену. А если день живописи, то руки Софийской были все в пёстрых, разноцветных пятнах, ярких пятнах, а пальцы до головокружения пахли растворителем, которым она отмачивала кисти.
Михаил писал о том, как затем они с остальной шумной компанией спускались к набережной и устраивали там «памятные» марафоны. Начиная пить у первого памятника, какой-то жуткой, палеолитической Венеры на чугунных распорках, и дальше припивая у каждого следующего. Памятников, скульптур и арт-объектов на набережной было много: каждый город-побратим отметился. В большинстве кондовые и с нулевой художественной ценностью, но встречались и шедевры. Например, «Рыбаки, закидывающие сеть». Сваренные из стальных спиц, жуткие и прекрасные.
Да, памятников было много, и к концу набережной все уже порядком набирались и останавливались на привал в яблочной роще с последним памятником Ленину. И если была весна в разгаре, то они могли там и заночевать, под зацветшими яблонями, в тени куда-то зовуще воздевшего руку Ильича. А если осень, то можно было не думать о закуске. Конечно, яблоки были северные, вырвиглазно-кислые, но в голодные студенческие годы заходили и они. Именно из-за тех яблок Михаил и придумал название своего будущего поэтического журнала. Ведь всякий раз, когда он до слёз прикусывал кислое яблоко, именно это у него и вырывалось:
— Ёмана!!!
— Что?.. Ты что?.. Чего это ты?! — услышал Михаил, с трудом возвращаясь в реальность.
Софья откинула одеяло и со страхом на него смотрела. Михаил и сам опешил, увидев, как по всей их крошечной студии разлилось переливающееся многоцветием свечение. И он сначала решил, что это от телефона, который он безмолвно развернул экраном к Софье. Но нет. Разогнавшее тьму сияние исходило от него. Точнее, откуда-то изнутри него и как бы помимо.
И чем дольше Софья читала с экрана, пребывая в этом свечении, тем и сама всё больше проявлялась, становясь прежней. Той самой, которая когда-то сбегала к нему с крыльца худграфа. А кончив читать, она уже решительно и бесстрашно смотрела на него налившимися цветом глазами. Настоящими, своими, ярко-изумрудными глазами. Она вспомнила.
В исполненной торжества и таинства тишине пропищало уведомление о необходимости обновить ЗАВЕТ ЗАПРЕТА. И двух дней не прошло. Михаил не стал давать своего согласия на обновление ЗАВЕТА. Вместо этого он отключил телефон и раскрыл объятия поднявшейся навстречу Софье. Теперь им было МОЖНО. Всё.
Редактор: Глеб Кашеваров
Корректор: Мария Иванова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.