Глава 5. «Лето, которое ничего не решило»
Конец мая в общежитии — время, когда даже стены начинают потеть. Окна настежь, сквозняки гуляют по коридорам, но спасаются от духоты только те, у кого есть маленький вентилятор. У Рухшаны вентилятора не было, поэтому она сидела на подоконнике в одной майке, болтая ногами, и смотрела во двор, где первокурсники играли в карты на расстеленном покрывале. Последний экзамен по возрастной психологии она сдала на «отлично» — профессор даже руку пожал и сказал: «Из вас выйдет толк». Но радости не было. Вообще никакой.
Два месяца прошло после той поездки к мосту. Два месяца, за которые Рухшана перезагружала телефон сто раз, проверяла каждый вечер — вдруг таинственное сообщение вернётся. Оно не возвращалось. Чат с неизвестным номером был пуст, словно ничего и не происходило. Земфира, когда Рухшана наконец призналась ей про исчезнувшее послание, только плечами пожала:
— Может, это был глюк? Или спам? У меня тоже иногда приходит реклама, а потом удаляется. Ты же не сохранила скриншот.
— Я не подумала, — прошептала Рухшана, и это признание было хуже любого «я дура». Она, которая всегда всё контролировала, которая на первой лекции осадила нахала, — она не догадалась нажать на кнопку «скриншот». Потому что была слишком ошеломлена. Слишком счастлива. Слишком человечна.
Земфира зашла в комнату с двумя эскимо на палочках — они уже подтаивали, капая на пол. Сунула одно Рухшане, села рядом на кровать.
— Ты опять в своём репертуаре, — сказала она без злости. — Глаза в пол, губы надуты. Экзамены сданы, можно расслабиться. Поехали завтра в горы? Я знаю одно место, там водопад.
— Я не могу расслабиться, Зем, — Рухшана откусила мороженое, но вкуса не почувствовала. — У меня ощущение, что я стою у закрытой двери и не знаю, стучать или уйти. Если бы он написал ещё раз — я бы поняла. Если бы вообще исчез — тоже поняла. А так… подвешенное состояние.
— Тогда уходи. Летом столько всего будет. Поедем на море, в конце концов, в Адлер. Там полно нормальных парней, без этих осетинских заморочек.
— А если он позовёт? — Рухшана посмотрела на подругу с надеждой, которая была такой же жалкой, как подтаявшее эскимо.
— Если позовёт — значит, судьба. Но ты же горянка. Не бегай за ним. Ты и так уже пробежала марафон.
Земфира ушла готовить ужин — на общей кухне уже слышался запах жареного лука и доносились крики тёти Замиры, которая снова кого-то отчитывала за немытую кастрюлю. А Рухшана осталась одна. Она грызла палочку от мороженого и прокручивала в голове ту ночь: луну над мостом, тёмную воду Терека, его плечо почти вплотную к её плечу, и молчание — долгое, тягучее, которое она тогда приняла за стеснение, а теперь начинала подозревать в нём равнодушие.
Первая неделя июня выдалась на удивление прохладной. Рухшана уже собралась уезжать к родителям в село — мать звонила каждый день и жаловалась, что без неё пироги получаются не такими пышными. Но телефон ожил. Не Сослан — его друг Заур, тот самый, который сидел в машине и курил в открытое окно, написал в общем чате, куда были добавлены почти все знакомые:
«Народ, шашлыки в воскресенье. Место — поляна у Чёрной речки. Кто с нами?»
Рухшана прочитала сообщение раз, другой, третий. Заур не уточнял, кто именно будет, но в чате уже начали отмечаться знакомые лица — одногруппники Земфиры, пара парней с физкультурного, девчонки с экономического. А потом Заур добавил:
«Сослан говорит, место классное, с видом на горы. И мясо он сам замаринует, так что пальчики оближешь».
Рухшана замерла. «Зачем он упомянул Сослана? Знает, что я читаю? Или это совпадение? А вдруг Сослан сам попросил его написать? Нет, не может быть. Он же даже не поздоровался при встрече в коридоре. Но сообщение… то сообщение, которое исчезло… Может, он хотел что-то сказать, но испугался?»
Она промучилась час, потом ответила в чат максимально равнодушно: «Мы с Земфирой подумаем». И тут же пришло личное сообщение от Заура:
«Рухшана, приходите обязательно. Сослан сказал, что ты веселая и без вас будет скучно».
Она переслала сообщение Земфире с одним знаком вопроса. Земфира ответила через минуту: «Это значит, что он о тебе говорил. Уже прогресс. Едем, чего терять?»
В воскресенье они поехали. Компания собралась большая — человек десять, плюс-минус. Рухшана надела простые джинсы и белую льняную рубашку — чтобы выглядеть «случайно красивой», как она про себя называла этот стиль. Сослан сидел у костра, жарил мясо на длинных шампурах, ни к кому не подходил первым. Он был в тёмной футболке и выцветших кедах, и Рухшана заметила, что он похудел — скулы стали острее, под глазами залегла тень.
Она демонстративно села на край пледа, взяла телефон и сделала вид, что читает что-то важное. Не смотрела в его сторону. Ни разу. Но краем глаза видела, как он поднял голову, как его взгляд скользнул по ней, задержался на секунду — и он снова опустил глаза к шампурам.
Заур, который исполнял роль тамады, принёс ей тарелку с шашлыком:
— Сослан специально для тебя пожарил, без перца. Сказал, что девушки не любят острое. — И подмигнул так откровенно, что Земфира поперхнулась лимонадом.
Рухшана почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она взяла тарелку, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Передай спасибо.
— Сама передашь, — хмыкнул Заур и ушёл к костру.
Вечером, когда все начали собираться — кто-то уже навеселе, кто-то замёрз и кутался в пледы, — Сослан на секунду оказался рядом. Они стояли у самой кромки поляны, откуда открывался вид на темнеющие горы. Никто не подслушивал.
— Ну как тебе? — спросил он, глядя не на неё, а куда-то вдаль.
— Хорошо. Красиво здесь. — Рухшана тоже смотрела на горы, потому что боялась, что если встретится с ним взглядом, то выдаст всё: и полтора года ожидания, и исчезнувшее сообщение, и эту дурацкую надежду, которая никак не хотела умирать.
— Да. Я люблю это место. — Он замолчал, и в этом молчании снова было что-то тяжёлое, невысказанное. Потом добавил, почти небрежно: — Приходи ещё. Если хочешь.
И ушёл, не дождавшись ответа.
Июнь и июль превратились в череду таких же приглашений. Раз в неделю, иногда чаще. То пикник в Цее — с шашлыками и гитарой, то поход в лес за папоротником (который никто так и не нашёл), то вечер у костра на берегу Терека, прямо у того самого моста, где они стояли тогда ночью.
Сослан всегда присутствовал. Он жарил мясо, носил воду из родника, даже однажды принёс огромный арбуз и разрезал его так, что все ахнули — ровные дольки, как на картинке. Но он всегда держал дистанцию. Мог подать Рухшане плед, когда она замёрзла. Мог налить ей чаю в кружку, даже помнил, что она пьёт с чабрецом. Один раз, когда она сидела на бревне и поправляла волосы, он протянул руку и поправил упавшую прядь у её виска — легко, почти невесомо, но тут же отдёрнул пальцы, будто обжёгся.
Рухшана тогда замерла. Ей показалось, что сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Она ждала, что он скажет что-то — хотя бы «извини». Но он только отвернулся и начал разжигать костёр заново, хотя огонь и так горел отлично.
После того вечера она лежала на своей кровати в общежитии (родители разрешили остаться на лето, сказали: «Работай, мы не против») и прокручивала в голове каждую секунду.
«Он смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Я краем глаза замечала. И Заур постоянно подкалывает: «Сослан, ты почему такой красный?» А он отшучивается. Но подойти, поговорить по душам — нет. Почему? Что его останавливает?»
Она заснула под утро, а во сне снова был мост, луна и его голос: «Рухшана, ты красивая». Но когда она проснулась, телефон молчал.
Однажды вечером им выпало остаться вдвоём. Случайно — все ушли за дровами в лес, кто-то забыл фонарик, кто-то споткнулся о корень, и компания задержалась. А Сослан и Рухшана остались у догорающего костра. Тишина была такой густой, что, казалось, её можно резать ножом.
Рухшана решилась. Она не знала, откуда взялась эта смелость — может, от усталости, может, от того, что больше не могла жить в подвешенном состоянии.
— Сослан, — сказала она тихо, глядя на угли. — У тебя всё нормально? Ты какой-то… задумчивый всегда. Дома что-то? Или на душе?
Он поднял голову. Посмотрел на неё долгим взглядом — в темноте его глаза казались почти чёрными, и Рухшана снова почувствовала тот странный толчок под рёбрами.
— Нормально, — ответил он после паузы. — Просто иногда я думаю о прошлом. О том, что не получилось. Не могу закрыть гештальт, как говорят психологи.
— О девушке? — спросила Рухшана, и голос её чуть дрогнул.
Он кивнул. Не отвёл взгляд, не замялся.
— О ней. Мы расстались, но я до сих пор не могу понять, почему. Она была… важна. Мы вместе школу закончили, думали, что навсегда. А потом она уехала в Москву и сказала, что я её не понимаю. Что я слишком закрытый.
Рухшана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не физически, конечно, — она сидела на бревне и никуда не падала. Но внутри всё рухнуло: надежда, иллюзия, что он может забыть прошлое ради неё. «Он всё ещё любит бывшую. Вот оно что. Вот почему он не подходит, не звонит, не целует. Потому что его сердце занято. А я — просто девочка у костра, которая мелькает на пикниках».
Она сдержала дрожь в голосе — мать учила её не показывать слабость при посторонних. Хотя Сослан давно уже не был посторонним. Но для него она, наверное, была именно «посторонней».
— Прошлое не вернуть, — сказала она твёрдо. — Нужно жить дальше. Если человек ушёл — значит, он не твой. Не надо тратить время на призраков.
Он усмехнулся — невесело, с горечью.
— Легко сказать. Ты тоже так считаешь?
— Я считаю, что если человек ушел, значит, он сделал выбор. И твой выбор — уважать его решение и не стоять на месте. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты достоин того, чтобы быть счастливым. Но не с ней. С кем-то, кто выберет тебя.
Он смотрел на неё с интересом — впервые за всё время не как на «девушку с хвостом», а как на человека, который сказал что-то важное.
— Ты жестокая, Рухшана.
— Я реалистка. Жестокость — это когда бьют. А я просто говорю правду. — Она улыбнулась уголками губ. — Хочешь, налью тебе чаю? Он остыл, но всё равно вкусный.
— Давай.
Они пили чай молча, но молчание уже не было тяжёлым. Возвращалась компания — слышался смех, треск веток, Заур кричал издалека: «Эй, вы там не заскучали без нас?» Сослан встал и больше к ней не подходил в тот вечер. Но перед самым отъездом, когда все грузились в машины, он вдруг сказал, глядя в сторону:
— Ты права. Насчёт выбора. Я подумаю.
Рухшана не ответила. Только кивнула и села в машину к Земфире.
Август принёс жару и новые тревоги. Земфира, которая умела узнавать новости быстрее любого сплетника, как-то вечером сказала:
— Ты знаешь, кто эта его бывшая? Мадина. Она тоже учится в городе, на экономическом. Говорят, она встречается с каким-то москвичом, но иногда приезжает. И они с Сосланом пересекаются — то в кафе увидятся, то на улице.
Рухшана не выдержала. В тот же вечер она нашла страницу Мадины в социальной сети. Открыла — и смотрела, смотрела, смотрела. Красивая. Длинные волосы, светлые, почти льняные. Глаза большие, кукольные. На фотографиях она много улыбалась — и на каждой второй улыбка предназначалась Сослану. Двухлетней давности снимки, но он не удалил их. Не стёр. Хранил.
«Он хранит её фото. Значит, она всё ещё с ним, хотя бы в голове. И я никогда не смогу с этим конкурировать. Я для него — временное развлечение, способ забыться. А она — боль, которую он не может отпустить. Что я делаю? Зачем я хожу на эти пикники, ловлю его взгляды, жду, когда он нальёт мне чай?»
Она закрыла страницу, выключила телефон и легла лицом в подушку. Решение пришло быстро, как удар ножом.
На следующее приглашение Заура — «В субботу едем на водопады, Сослан сказал, что это лучший день в году» — она ответила коротко:
«Занята. Помогаю маме с огородом».
Сослан не написал. Не спросил, почему её нет. Прошла неделя тишины, вторая. Рухшана сидела в своей комнате в родном селе, куда наконец уехала, и смотрела в окно на горы. Мать радовалась, что дочь дома, пекла пироги, расспрашивала про учёбу, но про личное не лезла — умная женщина, всё видела, но ждала, когда дочь сама заговорит.
В один из вечеров, когда за окном догорал закат и комары начинали свою тонкую песню, Рухшана достала старый блокнот — синий, с потёртым переплётом, куда она когда-то в школе записывала стихи. Открыла чистую страницу и начала писать. Не для отправки. Просто чтобы выговориться.
«Сослан. Ты даже не прочитаешь этого. Я пишу для себя. Просто чтобы не сойти с ума.
Я думала, что я сильная. Я думала, что мне всё равно на всех этих мальчиков, которые подкатывают в вузе с дурацкими комплиментами. А потом я увидела твою фотографию — и пропала. Глупо, правда? Влюбиться в картинку. Но потом я увидела тебя живого — и поняла, что это не картинка. Ты есть. Ты настоящий. Но ты так далеко, даже когда стоишь рядом.
У тебя есть она. Мадина. И ты всё ещё её любишь. Я вижу это по твоим глазам, когда ты смотришь в никуда. А я… я просто девочка, которая мелькает на пикниках. Ты назвал меня «забавной». Однажды. И это всё.
Знаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы ты хоть раз проявил инициативу. Чтобы ты сам подошёл, взял за руку, сказал: «Рухшана, я хочу быть с тобой». Но ты не сделаешь этого. Потому что тебе нужна не я, тебе нужна та, кого нет рядом.
А я… я не буду ждать вечно. Я горянка. Я умею уходить красиво.
Но сегодня, в эту минуту, я всё ещё люблю тебя. Прощай».
Она сложила листок, спрятала в ящик стола. Лёгкая, заплакала в подушку, чтобы мама не слышала. А на следующий день пришло сообщение от Заура:
«Сослан спросил, почему тебя не было. Сказал, что скучает. Приезжай на выходные, будут танцы у костра».
Рухшана смотрела на экран, кусала губу и чувствовала, как внутри снова поднимается эта дурацкая, неистребимая надежда. «Скучает? Не пишет сам, но скучает? Что это — игра? Гордость? Или он просто не умеет говорить о чувствах? А если я поеду — опять буду сидеть в стороне и ловить его неловкие взгляды? Или на этот раз всё будет по-другому?»
Она не ответила сразу. Поставила телефон на зарядку, вышла на крыльцо. Горы, вечерняя прохлада, запах сена и цветущего табака. И одно решение, которое она пока не была готова принять.
Глава 6. «Возвращение того, кого ждала»
Год пролетел как одно мгновение — и как вечность. Рухшана перешла на третий курс, и институтская жизнь закрутила её с новой силой. Она изменилась — стала тише, меньше иронизировала, больше училась. Однокурсники замечали: «Ты какая-то взрослая стала». Она пожимала плечами: «Повзрослела, наверное».
Сослан больше не появлялся на общих мероприятиях. Заур иногда писал в чат, но Рухшана отвечала вежливо и коротко — «спасибо, некогда», «передай привет». Она удалила всю переписку с Зауром, заблокировала его сторис, даже поставила приложение, которое ограничивало время в социальных сетях. Но каждое утро, как заведённая, она всё равно заходила на его страницу через браузер, не залогиниваясь. Проверяла, не появилось ли новое фото. Не появилось. Сослан будто исчез из интернета — только старая аватарка да фотографии с пикников двухгодичной давности.
Разговор с Земфирой на общей кухне случился в январе, когда за окном лежал снег и батареи грели так, что можно было яичницу жарить. Рухшана пила чай с чабрецом — мать прислала новую партию из села — и смотрела в одну точку.
— Ты снова смотришь его профиль? — спросила Земфира, хотя знала ответ. — Прекрати. Он не достоин.
— Я знаю, — Рухшана не стала оправдываться. — Но это как привычка. Как грызть ногти. Я не могу избавиться. Я просыпаюсь, и первая мысль: «А вдруг он написал?» Глупо, да?
— Глупо, — согласилась Земфира. — А помнишь, ты писала ему письмо? То, в блокнот. Может, отправить? Хуже не будет.
— Нет. Я не настолько отчаялась. Я жду, чтобы он сам написал. Если напишет — значит, судьба. Если нет — значит, не судьба.
— А если не напишет никогда?
Рухшана посмотрела в окно на заснеженные горы. Они были такими же далёкими и недоступными, как счастье.
— Значит, я встречу другого. И буду счастлива. Обязательно.
Март принёс не только весну, но и новое лицо. В группу перевёлся студент с младшего курса — Тамерлан. Невысокий, светловолосый, с вечно красными ушами и застенчивой улыбкой. Он посещал некоторые пары старших — говорили, что хочет набрать дополнительные часы по педагогике. Рухшана впервые заметила его в коридоре: он шёл навстречу, увидел её, замер, потом резко свернул в сторону, едва не врезавшись в стену.
Она тогда подумала: «Красивый мальчик. Из села, наверное. Стеснительный».
Но её подруги — и даже Земфира, которая редко ошибалась в людях, — заметили странное. Когда Тамерлан видел Рухшану, он краснел так, что его уши становились пунцовыми, опускал глаза, начинал что-то бормотать и быстро уходил. Однажды в столовой случилась сцена, которую обсуждали потом три дня.
Тамерлан стоял в очереди за компотом, держа поднос с тарелкой супа и стаканом. Рухшана зашла в столовую — он обернулся, увидел её, и поднос выпал из рук. Компот разлился, тарелка разбилась, суп залил пол и его собственные кроссовки. Все обернулись. Кто-то засмеялся. Тамерлан стоял красный до корней волос, пытаясь собрать осколки дрожащими руками.
Рухшана подошла, наклонилась и помогла ему собрать крупные черепки.
— Молодой человек, вы в порядке? — спросила она, стараясь не улыбаться — хотя внутри было смешно и трогательно.
Он мыкнул что-то нечленораздельное, схватил остатки подноса и убежал, даже не взяв компот.
Земфира, наблюдавшая за этой сценой из-за столика, хохотала так, что подавилась булочкой.
— Ты видела? Он тебя боится! Как огня!
— Глупый, — сказала Рухшана, садясь напротив. — Я не кусаюсь.
— Он не боится, он влюблён. По уши. Спроси у любой девушки из его группы. Они говорят, он только о тебе и говорит. «Рухшана то, Рухшана это». Даже стихи пытается писать.
Рухшана отмахнулась, но внутри стало тепло. Не от любви — от того, что она ещё кому-то нужна. Что её замечают. Что она не превратилась в невидимку.
Апрель в том году стоял тёплый, почти летний. Рухшана сидела в комнате, готовилась к семинару по истории педагогики, когда телефон завибрировал. Она глянула на экран — неизвестный номер, но префикс был знакомым, владикавказским.
Сообщение: «Привет, Рухшана. Это Сослан. Прости, что пропал на год. Многое изменилось. Можно тебя увидеть?»
Она замерла. Сердце, которое она считала закалённым и почти мёртвым, вдруг ожило и заколотилось где-то в горле. Перечитала десять раз. Сослан. Сослан написал. Сам. После года молчания.
Внутри боролись два голоса. Один кричал: «Не отвечай! Заставь его подождать, как он заставлял ждать тебя!» Другой умолял: «Ответь, он же написал! Он сделал первый шаг!»
Она взяла себя в руки, выждала пять минут — ровно столько, чтобы не показаться отчаянной — и ответила: «Привет. Удивительно слышать. Что случилось?»
Он ответил быстро, будто сидел у телефона и ждал:
«Многое. Я расстался с прошлым. Совсем. Думал о тебе всё это время. Давай встретимся завтра в кафе на проспекте? В семь вечера».
«Он думал обо мне? Год думал? И молчал? Что за мужская логика? Но он расстался с прошлым. С Мадиной. Значит, она больше не стоит между нами. И он сам написал. Первый. Я ждала этого так долго…»
Она ответила: «Хорошо. Приду».
И в ту же минуту пришло сообщение от Тамерлана. Он уже давно её не беспокоил, только иногда писал «доброе утро» и желал хорошего дня. Но сейчас текст был другим:
«Рухшана, вы не против, если я приглашу вас на чай? Я хочу подарить вам книгу. Вы говорили, что любите Цветаеву. Я нашёл сборник в букинистическом, очень старый, с пометками. Думаю, вам понравится».
Она морщилась — не от злости, а от неловкости. Тамерлан был милым, но он был мальчиком. А ей нужен был мужчина. Тот, кто не краснеет при виде её, а уверенно берёт за руку.
«Извини, Тамерлан, я занята завтра. Давай в другой раз», — написала она.
Он ответил мгновенно: «Конечно. Я подожду. Спокойной ночи».
У неё на секунду кольнуло совесть — такой он был искренний, этот мальчик с красными ушами. Но радость от сообщения Сослана перекрыла всё.
Кафе «Старый город» находилось в центре Владикавказа, на проспекте Мира. Рухшана пришла за десять минут до назначенного времени — чтобы успокоиться, поправить волосы, выдохнуть. Она надела любимое синее платье, которое носила только по праздникам: с закрытыми плечами, но с вырезом, подчёркивающим шею. Волосы распустила, нанесла лёгкий макияж — только тушь и блеск для губ. В зеркале общежития она себе понравилась. «Красивая», — подумала тогда Земфира, но промолчала, чтобы не сглазить.
Она вошла. Сослан уже сидел за столиком у окна — оттуда был виден проспект, старые здания с колоннами и горы на горизонте. Он поднялся, когда увидел её, и улыбнулся. Но улыбка была какой-то… усталой, что ли. Рухшана заметила: он похудел, под глазами залегли тени, и даже его тёмные волосы, всегда аккуратные, выглядели чуть длиннее обычного, небрежными прядями падали на лоб.
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, и в голосе не было обычной отстранённости. — Садись.
Она села напротив, положила сумочку на колени. Официант подошёл, она заказала чай с чабрецом — он помнил. Сослан заказал чёрный кофе.
— Рассказывай, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Куда ты пропал на целый год? Я думала, ты вообще уехал из города.
— Я уехал к бабушке в горы, — он помешивал кофе маленькой ложечкой, хотя сахара не клал. — В Даргавс. Мне нужно было всё обдумать. Мадина… она вернулась из Москвы. Мы попробовали снова. Но ничего не вышло. Она сказала, что я не умею любить. Что я слишком закрытый, слишком холодный. И ушла окончательно. На этот раз — навсегда.
Рухшана слушала, и внутри неё смешивались боль и надежда. Ему больно — это понятно. Но он пришёл к ней. Значит, она что-то значит.
— А я? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Почему ты вспомнил обо мне?
Он поднял голову, и в его взгляде впервые за всё время мелькнуло что-то живое.
— Потому что ты другая. Ты не бегаешь за мной, не просишь внимания. Ты занята собой, своей учёбой, своей жизнью. Это привлекает. Ты не из тех, кто готов на всё ради улыбки. Я уважаю это.
Она почувствовала гордость. Наконец-то он оценил то, что она не нарушала правил — не бегала, не писала первой, не умоляла. Выдержала. Сохранила лицо.
Но дальше разговор пошёл не туда. Сослан начал говорить о себе. О своих проблемах, о том, как тяжело ему было в горах, как он переосмысливал жизнь, как мать звонила и плакала, а он не мог ей ничего объяснить. О Мадине он говорил долго, с горечью, перебирая детали их расставания. Про неё, про Рухшану, он не спросил ничего. Когда она попыталась рассказать об учёбе, о том, что её взяли в студенческий научный кружок, он перебил:
— Да, это интересно, но ты представь, каково мне было, когда я узнал, что она с москвичом встречается…
Она попыталась пошутить — рассказала смешную историю про то, как на лекции профессор спутал фамилии и назвал её «Рухшанка Барановна». Он не засмеялся. Только кивнул и снова вернулся к себе.
Она протянула руку через стол и коснулась его пальцев. Он не убрал руку, но и не сжал её. Просто оставил лежать, как мёртвую.
В конце вечера, когда они вышли из кафе на проспект, фонари уже зажглись, и воздух пах весной и пылью. Сослан внезапно остановился, повернулся к ней, и, не говоря ни слова, потянулся к её губам. Грубо, напористо, без той нежности, которую она ждала полтора года.
Рухшана отшатнулась. Не потому, что не хотела — она хотела, боже, как она хотела! — а потому, что это было не так. Не так, как в её мечтах.
— Сослан, что ты делаешь? — спросила она, отступая на шаг.
Он посмотрел на неё с недоумением, даже с лёгкой обидой.
— Тебе же я нравлюсь? Чего ты ломаешься? Взрослые люди, зачем эти игры?
— Я не ломаюсь, — сказала она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я просто хочу, чтобы между нами было что-то большее, чем… это. Чем поцелуй на улице после того, как ты час рассказывал мне о своей бывшей.
Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую она видела на фотографии, но теперь она не казалась привлекательной.
— Ты слишком романтичная, Рухшана. Жизнь сложнее. Не надо искать во мне принца, я обычный парень, который просто хочет быть счастливым.
«Он не изменился, — поняла она. — Он такой же чёрствый, как и год назад. Я ему не нужна как личность. Я нужна ему как… развлечение? Или как способ забыть Мадину? А я надела синее платье, ждала сказки. Дура. Какая же я дура».
Она выпрямилась, расправила плечи — в ней проснулась та самая горянка, которую мать учила не кланяться.
— Сослан, — сказала она ледяным тоном, от которого даже фонари, казалось, померкли. — Я думаю, нам не о чем больше говорить. Спасибо за чай.
Она развернулась и пошла быстрым шагом — не побежала, не заплакала, а именно пошла, чеканя шаг, как солдат на параде. Он не окликнул. Не догнал. Только остался стоять у входа в кафе, и когда она оглянулась на углу, его уже не было.
В общежитие она вернулась поздно. Земфира уже спала, свернувшись калачиком на своей кровати, и только тихонько сопела в подушку. Рухшана скинула туфли, села на свою кровать, закрыла лицо руками. В голове пустота и боль, перемешанные с унижением.
«Я ждала его полтора года, — думала она. — Полтора года! А он даже не спросил, как у меня дела. Не поинтересовался, чем я живу. Просто вывалил на меня свои проблемы и попытался поцеловать. Как будто я — жилетка для слёз и подушка для утех в одном флаконе».
Телефон пиликнул. Она подумала: «Наверное, Сослан пишет, что я дура и что я всё испортила». Но это было сообщение от Тамерлана.
«Рухшана, извините, что беспокою поздно. Я просто хотел сказать, что сегодня на паре я думал о вас. Неважно, что у вас там случилось. Я буду рядом всегда. Я не боюсь ждать. Спокойной ночи».
Она прочитала и почувствовала, как к горлу подступает комок. Не от любви — от благодарности. От того, что есть кто-то, кто видит в ней человека, а не способ заткнуть дыру в собственном сердце.
Она хотела ответить, но в ту же секунду пришло новое сообщение. На этот раз от Сослана:
«Рухшана, ты слишком гордая. Я пытался тебе показать, что ты мне интересна, но ты оттолкнула меня. Не жалей потом. Ты теряешь шанс».
Она сжала телефон так, что экран треснул бы, если бы не защитное стекло. Хотела ответить резкостью — что-то вроде «Какой шанс? Шанс быть твоей жилеткой?» — но замерла.
Потому что в этот момент пришло третье сообщение. От неизвестного номера. Текст был коротким, но от него побежали мурашки:
«Ты думаешь, что знаешь Сослана? Узнай, почему он на самом деле вернулся. Позвони мне завтра в полдень. Это важно для твоей безопасности. Не игнорируй».
Рухшана похолодела. Кто это? Угроза? Предупреждение? Или чья-то злая шутка — может, Мадина решила её запугать? А может, Заур? Или кто-то из его друзей?
Она смотрела на часы: половина двенадцатого ночи. Перечитала сообщение снова и снова. Попыталась набрать этот номер — не берут. Отправила «Кто это?» — ответа нет.
Она легла на кровать, уставилась в потолок с нарисованным солнцем. Мысли путались: Сослан, его грубость, Тамерлан с его преданностью, и это странное послание, которое пахло чем-то нехорошим. Что за «безопасность»? Почему она должна звонить в полдень? Что знает этот неизвестный о Сослане?
За окном чернела ночь, и только редкие фонари бросали жёлтые пятна на стены. Рухшана сжала телефон в руке и не сомкнула глаз до самого утра. А когда первые лучи солнца коснулись подоконника, она всё ещё смотрела на экран, где застыло загадочное сообщение.
Она не знала, позвонит ли завтра в полдень. Не знала, кому можно верить. Не знала даже, существует ли этот Сослан, которого она полтора года ждала и так и не узнала.
И это незнание было страшнее любого ответа.
---