Если вы придёте в Алексеевский равелин в Санкт-Петербурге поздней осенью, то вы увидите ВОДУ. Она будет сочится по стенам, как и двести пятьдесят лет назад. И вы можете услышать дыхание. Женское. Прерывистое. Чахоточное. Так дышала княжна Тараканова. Самая красивая ложь русского XVIII века. Или самая страшная правда? Давайте разбираться.
Часть первая. ЯВЛЕНИЕ САМОЗВАНКИ
Женщина из тумана. Появление княжны Таракановой.
Ливорно, 1774 год. Средиземное море дышало солью и гниющими водорослями. Городок, зажатый между морем и тосканскими холмами, жил своей обычной жизнью: торговцы орали на рынке, матросы пили дешёвое кьянти в портовых тавернах, а в английском консульстве скучал русский медведь.
Граф Алексей Григорьевич Орлов был именно медведем. Огромный, с могучими плечами, с глубоким шрамом через всю левую щёку — память о пьяной драке в Ревеле, когда ему было двадцать и он ещё не знал, что станет убийцей императора. Он стоял на балконе, курил трубку и смотрел на море. Ему было тошно. Он разгромил турецкий флот при Чесме, сжёг вражеские корабли дотла, получил титул Чесменского, ордена, деньги, славу. А теперь — что? Сидеть в этой дыре и изображать дипломата? Ему нужна была драка. Кровь. Адреналин. Что-то настоящее. И оно пришло.
Сначала он услышал стук копыт. Потом — скрип колёс. Карета остановилась у ворот консульства. Из неё вышли трое мужчин в тёмных плащах, явно военные, и женщина. Она была закутана в дорожный плащ, но даже сквозь ткань угадывалась фигура — тонкая, нервная, с высоко поднятой головой. Женщина, которая привыкла повелевать.
Через пять минут слуга доложил:
— Ваше сиятельство, к вам дама. Инкогнито. Говорит, дело государственной важности.
Орлов хмыкнул, выбил трубку и спустился в гостиную. Она уже ждала. Плащ был сброшен на кресло. Под ним оказалось платье цвета запёкшейся крови — тёмно-красное, почти чёрное, с золотым шитьём по корсажу. Причёска высокая, напудренная, с жемчужными нитями. Лицо бледное, с острыми скулами и огромными глазами. Глазами, в которых плескалось что-то древнее, тёмное, невское. Глаза человека, который уже перешёл черту, где кончается страх и начинается отчаяние.
Она посмотрела на Орлова. Он — на неё. Взгляды скрестились, как шпаги.
— Я — Елизавета, — произнесла она по-французски. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой, как у певицы, которая слишком много курит и слишком мало спит. — Дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского. Законная наследница российского престола.
Орлов молчал. Он был мужланом, но не дураком. За свою жизнь он видел столько самозванцев, что мог бы открыть лавку по их продаже. Но эта женщина… В ней было что-то особенное. Не правда — какая уж там правда. Но — вера. Она верила в то, что говорила. Или так хорошо играла, что сам чёрт не разобрал бы.
— И что же вам угодно, Ваше… — он запнулся, не зная, как к ней обращаться, — …Ваше Высочество?
— Мне угодно, чтобы вы помогли мне вернуть трон, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, нервной. — Вы, граф, убили моего кузена Петра Фёдоровича. Я знаю это. Вся Европа знает. Но я не осуждаю вас. Пётр был дураком и пруссаком. Он погубил бы Россию. А я… я предлагаю вам сделку. Вы поможете мне, а я забуду о вашем маленьком грешке. Более того — вы станете первым человеком в империи после меня.
Орлов усмехнулся. Усмешка вышла недобрая.
— А что скажет на это императрица Екатерина Алексеевна? — спросил он, нарочно делая ударение на имени своей покровительницы.
— Екатерина — немка, — отрезала женщина. — Узурпаторша. Она захватила трон штыками ваших же братьев и подушкой, которой вы задушили моего кузена. Она не имеет прав на престол. А я — дочь Елизаветы. Во мне течёт кровь Петра Великого.
И вот тут, в этот самый момент, Орлов вдруг почувствовал странное. Ему показалось, что в комнате стало холоднее. Свеча на столе дрогнула. За окном, хотя ветра не было, вдруг заскрипела ставня. И на секунду — всего на одну секунду — лицо этой женщины изменилось. Он увидел в нём что-то знакомое. Что-то от портретов императрицы Елизаветы, которые висели в Зимнем. Тот же разрез глаз. Та же надменная складка у губ.
«Чушь, — сказал себе Орлов. — Игра воображения. Просто у неё хороший грим и талант актрисы».
Он поклонился и поцеловал ей руку. Рука была холодной. Ледяной. Как у покойницы.
— Я подумаю над вашим предложением, — сказал он. — А пока прошу быть моей гостьей.
Она кивнула. И когда она выходила из комнаты, Орлов заметил странную деталь: она ступала совершенно бесшумно. Как призрак.
Сон императрицы
В ту же ночь, за две тысячи вёрст от Ливорно, в Петербурге, императрица Екатерина Алексеевна проснулась в холодном поту. Ей снова приснился этот сон. Один и тот же, уже третий раз за месяц. Сон про Крысу.
Огромная, мокрая, с длинным голым хвостом и красными глазами, она сидела на карте Российской империи, разложенной на полу Тронного зала. Карта была та самая, которую Екатерина собственноручно правила после Чесменской победы, добавляя новые земли. И Крыса сидела именно там, где плескалось Средиземное море, где на карте была едва заметная точка — Ливорно. Крыса грызла пергамент. Дыра получалась с рваными краями, и она всё росла и росла, пока не захватила всё Чёрное море, Крым, Балканы…
Императрица села в постели. Свеча оплывала неровным жёлтым светом. За окнами Зимнего выл ветер, гнал по Неве ледяную рябь. Екатерина прижала руку к груди — сердце колотилось как бешеное. Она не была суеверной. Она читала Вольтера, дружила с Дидро, считала себя просвещённой монархиней. Но этот сон… Он был слишком навязчивым. Слишком реальным.
Екатерина встала, накинула шлафрок и подошла к окну. Там, в темноте, угадывались очертания Петропавловской крепости. Той самой, где гнили её враги. Где умер Иван Антонович, несчастный младенец-император, которого она приказала убить при малейшей попытке освобождения. Где сидели ещё десятки неугодных.
— Призрак, — прошептала она по-русски с сильным немецким акцентом, от которого так и не смогла избавиться за тридцать лет жизни в России. — Опять призрак.
Она ненавидела призраков. Их было слишком много. Пётр Фёдорович, её муж, задушенный в Ропше пьяными гвардейцами. Иван Антонович, заколотый штыками. Княжна Тараканова — о, эту историю ей рассказывали ещё в первые годы царствования. Будто у Елизаветы Петровны были дети от тайного брака с Разумовским. Будто они живы и где-то прячутся. Будто однажды явятся и потребуют трон обратно.
Екатерина долго не верила в эти слухи. Считала их досужими сплетнями. Но теперь, когда агенты доносили из Европы, что некая женщина называет себя дочерью Елизаветы и ищет поддержки у европейских дворов… Теперь она забеспокоилась.
Она подошла к бюро, достала чистый лист бумаги и быстро, размашистым почерком написала письмо. Орлову. Всего три слова:
«Взять и доставить».
Она сложила письмо, запечатала личной печатью и позвонила в колокольчик. Вошёл камердинер.
— Курьера. Немедленно. В Ливорно. К графу Орлову.
Камердинер поклонился и исчез.
Екатерина осталась одна. Свеча догорала. Тени на стенах плясали свой безумный танец. И ей вдруг показалось, что одна из теней — женская, в высоком парике, с гордо поднятой головой — смотрит на неё с укором.
— Матушка Елизавета, — прошептала Екатерина, глядя в пустоту. — Прости. Но трон должен быть один. И на нём — я.
Бал на «Святом Исидоре». Пленение княжны Таракановой
Прошло три месяца. За это время Орлов вёл тонкую игру. Он изображал влюблённого. Бедного, но пылкого. Он клялся в верности «принцессе Елизавете», обещал поднять русский флот, подкупить гвардию, свергнуть «немку». Он даже предложил ей руку и сердце — и она, поколебавшись, согласилась. В конце концов, чем чёрт не шутит? Если уж выходить замуж, то за такого медведя, который сможет удержать трон штыками.
Всё это время Тараканова жила в роскоши. Орлов не скупился — оплачивал лучшие апартаменты, лучших портных, лучших поваров. Он хотел, чтобы она поверила. Чтобы расслабилась. Чтобы потеряла бдительность.
И вот настал день.
Адмиральский корабль «Святой Исидор» стоял на рейде Ливорно, сверкая огнями. Орлов объявил, что даёт бал в честь «Её Императорского Высочества». Будут все: английский консул, тосканские дворяне, капитаны иностранных судов. Тараканова будет представлена европейскому обществу как будущая русская императрица.
Она готовилась к этому балу три дня. Платье — белое, с серебряным шитьём, с кринолином такой ширины, что в дверь пришлось входить боком. Бриллианты — в три ряда на шее, в ушах, в волосах. Она смотрелась в зеркало и видела императрицу. Настоящую. Законную. И слёзы наворачивались на глаза — от счастья, от предвкушения, от нервного напряжения.
Вечером карета доставила её в порт. Гремела музыка. Матросы в парадной форме стояли навытяжку. Орлов встретил её у трапа, поцеловал руку, шепнул:
— Вы прекрасны, Ваше Высочество. Сегодня Европа увидит свою истинную повелительницу.
Она поднялась на борт. Шампанское лилось рекой. Гости танцевали, смеялись, произносили тосты. Тараканова была в центре внимания. Она чувствовала себя королевой. Нет — императрицей.
А потом она заметила странное. Слишком много военных. Слишком мало гостей-иностранцев. И лица у этих военных — напряжённые, сосредоточенные. Не праздничные. Она поискала глазами Орлова. Граф стоял у борта и смотрел на неё. И в его глазах она увидела то, от чего у неё похолодело внутри. Вину. И решимость.
В ту же секунду корабль дрогнул. Заработали вёсла, подняли якорь. «Святой Исидор» отчаливал от берега.
— Что происходит? — спросила Тараканова. Голос дрогнул.
Орлов подошёл к ней. Взял за руку. Она почувствовала, какая у него холодная ладонь. Как у покойника.
— Простите, — сказал он тихо. — Я служу императрице Екатерине.
Она не закричала сразу. Сначала она просто не поверила. Мозг отказывался принимать реальность. Потом — поняла. И закричала. Громко, пронзительно, по-звериному. Она бросилась к борту, попыталась перелезть через ограждение, но сильные матросские руки уже держали её.
— Убийца! — кричала она Орлову. — Предатель! Будь ты проклят! Будь проклят весь ваш род!
Граф молчал. Он стоял и смотрел, как её уводят в каюту. А потом приказал палить из всех орудий — салют в честь отплытия. Грохот пушек заглушил её крики. В Ливорно никто ничего не услышал.
В каюте Тараканова сорвала с шеи жемчужное ожерелье — подарок Орлова — и швырнула в иллюминатор. Жемчуг упал в море, сверкнув в лунном свете, и исчез в чёрной воде.
— Рыбам подарите, Ваше Сиятельство! — крикнула она в закрытую дверь. — Они благодарнее людей!
Это был последний жест свободной женщины. Дальше начался путь в Петербург. В каменный мешок. В смерть.
Тени прошлого
Пока корабль шёл через Средиземное море, Атлантику и Балтику, Тараканову держали в отдельной каюте. Охрана — четверо дюжих матросов, менявшихся каждые четыре часа. Кормили прилично, даже вино давали. Но свободы не было. Иллюминатор забили досками. Дверь не открывалась. В эти долгие недели она много думала. Вспоминала. Или придумывала — теперь уже не разобрать.
Она вспоминала (или воображала) детство. Большой дом где-то на юге Германии. Старую няню, которая говорила с ней по-русски и называла «княжной». Учителя французского, который кланялся ниже, чем полагалось обычной дворянке. Она вспоминала, как однажды няня, выпив лишнего, проболталась: «Ты, девонька, царских кровей. Только молчи. Никому нельзя знать. Убьют». Она тогда не поняла. А потом — поняла.
По другой версии, она была дочерью пражского трактирщика. Или немецкого бюргера. Или польского шляхтича. И сама выдумала себе царское происхождение, чтобы выманивать деньги у доверчивых европейских аристократов. Историки до сих пор спорят. И правды уже не узнать.
Но одно можно сказать точно: к моменту, когда корабль вошёл в Финский залив, эта женщина сама верила в свою легенду. До конца. До последнего вздоха. Она была дочерью Елизаветы. Она была наследницей престола. Она была — княжна Тараканова. И это её погубило.
В Петербурге её ждали. Тёмной ноябрьской ночью, когда Нева уже начала покрываться первым ледком, лодка причалила к стенам Петропавловской крепости. Тараканову, закутанную в чёрный плащ с капюшоном, провели подземными коридорами в Алексеевский равелин. В камеру, из которой не выходят.
Когда капюшон сняли, она увидела каменный мешок. Сырые стены. Койку с соломенным тюфяком. Стол. Кувшин с водой. Распятие на стене. И маленькое зарешеченное окно под самым потолком, через которое не было видно неба — только серый камень соседней стены.
— Вот и дворец, — сказала она. Голос не дрогнул. — Не Зимний, конечно. Но тоже ничего. Жить можно.
Она ещё не знала, что жить ей осталось меньше года.
Монахиня из монастыря. Еще одна Тараканова
А теперь — внимание. Здесь начинается самое странное. То, чем и интересна наша история, и то ради чего, собственно, и существует канал «Ничего себе история».
Пока одна «княжна Тараканова» плыла в цепях в Петербург, в Московском Ивановском монастыре жила другая женщина. Старица Досифея. Монахиня. Молчальница. Она редко говорила, много молилась и никогда не поднимала глаз на посетителей. Но те, кто видел её лицо, отмечали удивительное сходство с покойной императрицей Елизаветой Петровной.
Досифея жила в отдельной келье, на полном пансионе. Её обслуживали лучше, чем иных игумений. Ей присылали продукты с царской кухни, вино из дворцовых погребов, книги на французском. Императрица Екатерина лично следила за её содержанием. Зачем? Почему?
Историки считают: это и была настоящая дочь Елизаветы и Разумовского. Та самая княжна Тараканова. Но не авантюристка, а тихая, сломленная женщина, которую с детства держали в монастырях, подальше от трона. Она не претендовала на власть. Она просто хотела, чтобы её оставили в покое.
И вот что интересно. В те самые дни, когда самозванка в Ливорно объявила себя дочерью Елизаветы, Досифея вдруг начала кричать во сне. Она кричала по-французски, хотя никогда не покидала России и не говорила на этом языке. Она кричала: «Je suis l'impératrice! Je suis la fille d'Elisabeth!» — «Я императрица! Я дочь Елизаветы!»
Монахини крестились. Игуменья писала доносы. Но Екатерина приказала: «Не трогать. Молиться». Совпадение? Мистика? Или две женщины, никогда не встречавшиеся, были связаны какой-то страшной, невидимой нитью? Нитью крови? Нитью судьбы?
Ответа нет. Есть только вопросы. И сырые стены Петропавловской крепости, которые до сих пор помнят шаги узницы.
Продолжение этой интереснейшей истории в следующей статье.