Осталось их ровно два. Один с решением об объявлении войны Польше за неправды из 1621, и один из 1622, собиравший ратников на эту войну. Которой так и не случилось.
Хотя время было такое, воинственное.
Холодная осень 1621 года пришла рано и неотвратимо, но даже холода не успокоили ярость людей. Европа медленно погружалась в ужас тридцатилетней войны, католики праздновали свои первые, но неокончательные победы в Силезии, Австрии и у стен Ла-Рошели. Кровавое зарево маньчжурского завоевания вставало над Китаем, хан Нурхаци только-только разворачивал свои армии от стен Пекина, увиденного впервые. Разворачивал и обещал вернуться. Не спокойно было и в Индии, где хан Джихангир громил повстанцев жестоко и эффективно, но все же медленнее, чем они случались в его великой, но лоскутной империи.
В междуречье Прута и Днестра происходила одна из главных битв в истории Речи Посполитой. Ее огромная армия во главе с королевичем Владиславом и коронным гетманом Ходкевичем стояла насмерть в боях против огромной османской армии султана Османа. В армию султана привели свои контингенты буджакский и крымский хан, молдавский, валашский и трансильванский князья. Это была поистине битва народов, в которой каждый из молодых владык мог бы снискать славу нового Александра, сумей он победить быстро и решительно. Месячное побоище, вместившее в себя примеры невероятной отваги и такой же стойкости с обеих сторон, закончилось при взгляде со стороны ничьей, которую каждая из сторон провозгласила победой, но считала поражением. Днестр остался границей, Хотин вернули Молдавии, стороны пообещали не ходить в грабительские походы друг на друга чаще обычного, но обещания не сдержали. В начале октября турки ушли в Стамбул, а поляки, казаки и литовцы – за Днестр. У обоих участников появилось немало других забот.
Литовцам их создали шведы.
Через два дня после смерти Ходкевича в Хотинском лагере (умер он 23 сентября 1621 года) сдалась шведам до того двадцать лет хранимая им Рига. Судить рижан строго не получается, они честно бились в осаде больше месяца, отбили три штурма, но гетман Христофор Радзивилл не смог деблокировать город. Да и не слишком старался, то ли из-за вопиющего неравенства сил, то ли как протестант и тайный сторонник шведского короля Густава. Смоленск в 1633 он оборонял куда активнее. Шведы повоевали еще полгода, заняли с десяток городов поменьше, но деньги на наемников (а может и сами наемники, больше от санитарных потерь) закончились, и фронт встал. В августе 1622 года стороны заключили перемирие, зафиксировавшее новую реальность.
Третьим логичным ударом в этот черный для Литвы год должны были стать российские армии у стен Смоленска. Даже в условиях турецкого и шведского нашествия Владислав и Сапега в переписке очень опасались этого удара, выкраивая силы для смоленского гарнизона. Его очень ждали, но так и не дождались.
Такой вот загадочный тактический прием. Практически - идучи не идяху.
Почему? Так и не объяснишь, давайте как привык – подробно.
Всю осень по приграничью ходили слухи и ратники. А в Москве заседал реальный, хоть и слабо документированный Земский собор о войне с Польшей. Началось всё в августе, когда султан Осман еще только выходил из Стамбула, первые казачьи отряды окапывались у Хотина, а Густав-Адольф высаживался у Пернау (ныне Пярну, юг Эстонии). В Москву транзитом через Крым и казачьи степи прибыл Фома Кантакузин.
Это был и сам по себе очень влиятельный человек. А уж пославшие его и вовсе были главными людьми тогдашнего Стамбула. Хлопотали о посылке Фомы Кантакузина в Москву константинопольский патриарх Кирилл, голландский посланник и бывший великий визирь Гуссейн-паша. Подобрали специально человека греческой веры, зятя Молдавского правителя, чтоб на Москве было к его словам больше доверия. Привез он царю две грамоты, от султана Османа и от визиря Гуссейна, «что пришло время подпоясаться воинским храбрым поясом, и чтоб царь такого времени не пропускал». А если русские вступят с поляками в войну, то обещали вернуть русским Смоленск. О том же патриарх Кирилл писал патриарху Филарету.
Сам Фома Кантакузин Филарету рассказал о большом походе османской армии вместе с султаном на поляков. Филарет на соборе был настроен с одной стороны решительно — «неправды их и московского разорения забыть нам нельзя», с другой - осторожен «хотя бы в малом чем польский король мир нарушил, то сын мой для султановой любви пошлет на него рать, и людям ратным велено быть наготове».
Что не отнять у Романова-старшего - профессиональный дипломат хорошего уровня.
Пометки на полях.
Чуть-чуть про влиятельных людей.
Династия Кантакузин дала миру византийских императоров и владык Морейского деспотата (юг Греции), союзных туркам и им же в итоге перешедших на службу. Старшая ветвь быстро пресеклась, но в конце XVI века под покровительством великого визиря Мехмеда Соколлу, фактически руководившего Турцией при трех султанах (позднем Сулеймане, Селиме и первые годы правления Мурада, это 1560-е-70-е годы) появился могущественный архонт (олигарх греческого происхождения) Михаил Кантакузин, которого турки с нежностью прозвали Шайтаноглу (сын черта). Принято считать Михаила родственником императоров из XIV-XV веков. Состояние он себе сделал на налоговых откупах, торговле солью и мехом и огромной коррупции, выступая кошельком одновременно великого визиря Соколлу и константинопольского патриархата. Казнен султаном Мурадом в 1578, за год до убийства своего главного покровителя Соколлу. Его дети продолжили карьеру, потомки были Валашскими господарями, впоследствии стали княжеским родом Российской империи. Права на престол получили как раз по его (Михаила) жене, дочери Валашского господаря.
Михаил, помимо посреднических услуг в меховой торговле, оказывал и важные дипломатические услуги России. Именно он лоббировал признание царского титула Грозного, которого в переписке называл родственником. Не исключено, что так и было (по бабушкам-дедушкам Палеологам Софье и Андрею, первая – бабушка Грозного, второй – дедушка Кантакузина). Назначенный им константинопольский патриарх Иеремия II (его родственник) в 1589 учреждал патриаршество в России.
Патриарх Кирилл (Лукарис) с 1602 – Александрийский, с 1621 – Константинопольский был главным человеком ортодоксальных церквей тогдашней Турции. Он упорно и последовательно боролся с иезуитами (и добился их изгнания из Османской империи), отстаивал права православных в Турции и Речи Посполитой (в молодости до патриаршества возглавлял острожское училище, участвовал в сейме 1597 года, пытаясь противостоять унии). В 1638 году его казнили, сделав крайним за захват казаками Азова.
Гуссейн, названный визирем – это Охрили Хуссейн-паша, великий визирь молодого султана Османа. Сторонник войны на севере и мира на востоке. Именно он возглавлял турецкую армию в Хотинской битве осени 1621 года и был сделан козлом отпущения за ее неудачу. Несмотря на смещение с должности, остался визирем и советником Османа. В мае 1622 года их вместе растерзали восставшие против Османа янычары. После их убийства империя на несколько лет вступила в жесточайший кризис, в течение которого среднее время великого визиря у власти едва превышало полгода, а вместо малолетних или недееспособных султанов правили их матери-валиде.
Конец пометок на полях
В Москве 12 октября собрали Земский Собор, и Собор решил снова воевать с поляками. Через три дня после Собора послали в Польшу гонца Борнякова (даже не посла) с грамотой, чтоб паны правильно царский титул писали (те традиционно признавали только великокняжеский титул, и тот – за Владиславом Васой).
Когда Борняков прибыл в Варшаву, там уже знали о заключении польско-турецкого перемирия. Польский ответ был поэтому составлен в исключительно грубых и провокационных выражениях, поминавших и недавнюю измену Владиславу, и измену Глинских, и много чего еще. В принципе – готовый и даже искомый повод для войны был получен. Но правительство Филарета почему-то предпочло проглотить обиду.
Хотя момент для атаки казался идеальным.
Продолжалась война литовцев со шведами. В казне Речи Посполитой не оказалось денег ни в 1621, ни в следующем, 1622 году, чтобы снарядить войско, способное дать шведам решительный отпор. Не было и средств даже на выплату жалованья войскам, вернувшимся из-под Хотина, и в Варшаве серьёзно опасались, что они могут выйти из повиновения и организовать конфедерацию. Воеводы из приграничных городов писали «было в Вильне и в Полоцке с весны у литовских людей смятение и страхование великое». Было серьёзно обеспокоено и правительство Речи Посполитой. Уже в апреле королевич Владислав и литовский канцлер Лев Сапега нашли нужным поставить в известность коронных и литовских сенаторов об угрозе войны с Россией. Те и сами были в панике. Если к шведам, которые готовят нападение на Жемайтию, присоединится Москва, «то придётся нам без сомнения погибнуть», — писал Льву Сапеге виленский епископ Е. Волович.
В конце мая в Великом княжестве Литовском началась выдача королевских патентов ротмистрам для набора войск, которые должны были собираться к Смоленску. Тогда же было принято решение повернуть на восточную границу часть войска, набранного первоначально для пополнения армии, стоявшей в Прибалтике против шведов. Однако к концу июня в развитии событий произошёл резкий перелом. Россия передумала нападать на Речь Посполитую.
Подавление в Литве православных, рассматривавшихся как возможных союзников Москвы, привело к восстаниям жителей Могилёва, Орши и Витебска. В 1623 году несколько тысяч жителей Витебска и окрестных крестьян по звону набата бросились к дому униатского архиепископа Иосафата Кунцевича и убили его, а труп бросили в Двину. Были перебиты и все его сторонники в Витебске. В Витебск была выслана королевская комиссия во главе с канцлером Литовского княжества Львом Сапегой. Комиссию сопровождали отряды конницы и пехоты, подвергнувшие город разгрому.
Но единоверцы из Москвы (и Киева) так и не пришли на помощь восставшим.
Почему?
В антипольской позиции Филарета сомневаться не приходится. Десять лет спустя он сподвиг Россию на атаку в даже менее благоприятной внешнеполитической ситуации. Тем более турки (и вселенские патриархи), во многом ему и обеспечившие власть и кафедру, настоятельно (устами Кантакузина) предлагали платить по долгам. Неужели церковники не хотели поддержать антиуниатские восстания братьев по вере?
Основные элитарии России были кровниками и врагами Речи Посполитой. Не хотели Иван Шуйский и Иван Голицын отомстить за замученных в плену старших братьев? Трубецкой вернуть родной Трубчевск, а Шеин – не защищенный им Смоленск? Черкасский, Пожарский и Лыков не мечтали расплатиться за унизительные поражения 1615 и 1618?
Всё было так.
И не так одновременно.
На войну нужны были деньги.
Пресловутая пятая деньга, для утверждения которой и собирали Земский собор. И которую собирали и в 1612, и в 1615, и в 1618. Было ее с кого собрать после Смуты?
В 1622 году Россия заплатила шведам за возвращение Гдова огромную контрибуцию (она стала одной из основ шведской боеспособности в 1622). Сами шведы резко взвинтили пошлины на мех и зерно, пользуясь монополией на Балтику. Когда же русские послы попросили в жены царю Михаилу королевскую родственницу Екатерину Бранденбургскую (сестру жены короля Густава), тот отказал жестко и унизительно, предпочтя Михаилу трансильванского князя. Было это, правда, уже в 1623 году. В 1621 сватали датскую принцессу Доротею. Король Кристиан не удостоил русского посла князя Львова даже аудиенцией.
Нет, был еще Архангельск, но там тоже была английская монополия. Внешняя торговля России явно не била ключом и не была сверхприбыльной. Сибирь на тот момент была еще (о ужас) убыточна, резкий взлет добычи меха там случится только во второй половине 1620-х.
Денег настолько не хватало, что страна в этом году задержала выплату крымского выхода (дани), на что крымский хан отреагировал угрозами похода на Москву. Тогда же в 1622 году крымцы активно спорили с вельможами царя Михаила о настоящем и будущем Ногайской Орды. Её бием в Москве видели Каная бин Динбая, отца героя ополчения Михаила (Газы) Тинбаева (в летописях - князь Михайло Конай мурзин сын Кинбаев, героически погиб на литовском фронте в 1616 году). Крымцы отстаивали права Кара-Мухаммеда, сына Ураз-Мухаммеда, бия в 1590-98 (соправитель дяди Уруса с 1584). Компромисс в виде бия Динбая и нурадина (второе лицо княжества) Кара-Мухаммеда стал вынужденным, и не пошел на пользу ни Орде, ни России. С 1622 по 1628 власть в Крыму склочно делили двоюродные братья Джанибек и Мехмед, привлекавшие к участию в бардаке (помимо османов) казаков, черкесов, ногайцев. В Ногайской Орде последние годы ее существования (добита калмыками в 1634) тоже мира не было.
Казаки, не только запорожские (формально польские), но и донские (формально российские) активно грабили Крым и Турцию. Россия не могла (или не хотела) их остановить. Упомянутый визирь Хуссейн за неделю до собственной смерти публично орал на русского посла из-за разбоя донских казаков и неявки русской армии под Смоленск. А уж после его смерти турецкая опасность даже для Польши (не то, что для Литвы) в 1620-е стала околонулевой.
Союзнички, однако.
Уже к лету 1622 Швеция и Литва заключили перемирие.
То, что в 1626 году шведы уверенно продолжат, на тот момент было совсем не очевидно.
Внутри тоже единство было, гм, не таким уж и единым.
Весной 1622 года из пограничной Вязьмы отзовут воеводу, окольничего Федора Васильевича Головина. Отзовут старика в опалу, лишат должности и чуть не казнят. Причины кровожадности историками не уточняются. С учетом осведомленности литовцев о действиях русских войск в приграничье (видна из переписки Сапеги и Владислава) можно предположить наличие агента. Был ли им окольничий Федор, когда-то жалованный поместьями на Смоленщине отцом Владислава Сигизмундом, или же он стал козлом отпущения – я сказать не возьмусь. Важно другое – династия не слишком верила своей армии и имела к этому все основания.
В разгар собора в Москве умер первый боярин Федор Мстиславский. В борьбу за вакантное место вступили трое – его племянник и московский наместник Иван Голицын, глава клана Шуйских Иван Пуговка и бывший глава ополчений Дмитрий Трубецкой. Дяди и братики царя Михаила с уважением смотрели за схваткой из первых рядов, но сами в нее лезть опасались. Даже Федор Шереметьев и Иван Воротынский. Нет, именно к 1622 году относится старт карьеры Ивана Черкасского, двоюродного брата царя, которого принято неосторожно называть главой правительства, но от первых мест местнической иерархии родственники Михаила были тогда далеки.
За этой троицей стояли вполне понятные земли и элитные группы. Вокруг Шуйского собрались ветераны нижегородского ополчения с Пожарским, ростовские и нижегородские аристократы. Волжане. Вокруг Голицына – рязанские, включая вождя ярославского ополчения Морозова и Татевых. Трубецкой пытался опереться на оттертых от власти тушинцев из старомосковских родов – Воронцовых, Вельяминовых. Входили в Думу как минимум три человека, так и не признавшие Михаила царем. Помимо упомянутых Трубецкого и Шуйского это был Дмитрий Черкасский, оправившийся от ран и способный перехватить немалую часть родного электората царя Михаила.
Война победоносная требовала поставить во главе опытного и авторитетного воеводу. Голицын или Трубецкой, да даже Черкасский, получи они армию, становились фатально опасны как в случае победы, так и в случае поражения.
Про победу есть характерный пример из польской истории, когда Ян Собесский, разгромив турок у Хотина в 1673 году, мигом сменил Михаила Вишневецкого на троне. Да и в нашей истории Старицкий попортил немало крови Грозному после своих казанских и полоцких подвигов. Аналогия абсолютно прямая. Армии царя Михаила любить было не за что, а Трубецкой так-то Ходкевича бил, Москву освобождал. Голицын пожиже, но тоже воевода. Долго ли ввести верные войска в Москву? Ну или послать какого-то Хлопка-Баловня?
Про поражение разговор еще короче.
Кошмар августа 1610 начался с поражения под Клушино, откуда верные Голицыным части фактически увел брат Ивана Андрей. С ними Ляпунов и свергал Василия Шуйского. Что остановит московского наместника от повторения фокуса? Он и братья последовательно предали Годунова, Лжедмитрия I (Дмитрия Симеоновича), Шуйского, Владислава. Верить дальнему родственнику (брат Филарета Александр был женат на сестре Ивана) было нельзя категорически. Если хочешь усидеть на троне, конечно.
Шуйский же, как это ни странно, был максимально пропольским персонажем, несмотря на плен. Он присягал Владиславу на верность, возглавлял его думу в Вязьме в 1617-18. Он – гарантированный глава оппозиции и пятой колонны в случае войны с Польшей (до этого в 1621 году то же самое можно написать про Мстиславского). Что он сделает в случае тяжелого поражения от литовцев? Кто там ввел в 1610 году польские войска в Москву?
Что случится, если послать верного, но неавторитетного – наглядно показала русская армия в 1632. Когда до Смоленска дошла едва половина. С Лыковым до героического Можайска в 1618 тоже дошли сильно не все.
Ну и банально артиллерии осадной не было, без нее ломиться в на совесть построенные Федором Конем стены Смоленска было бесполезно. Попытка осады 1614-17 года это показала очень даже наглядно. А затяжная осада прекрасно купировалась польскими или имперскими подкреплениями, а порой (как в 1615-16) и без них.
Понимали эти расклады и литовцы. Именно поэтому паны рады так уверенно хамили московскому гонцу в 1622, прекрасно понимая, что ни денег, ни армии у России на войну просто нет. А у Литвы – есть, и воевать за свою землю она будет даже если откажется подчиняться королю и гетману из-за невыплаты жалования (в войну 1654-69 это было вообще ее нормальное состояние).
Понимали это московские бояре в думе, тянувшие время перед турецким послом и купировавшие наскоки Голицына и Трубецкого. Поэтому и послали в Литву простого гонца, которому поруха чести по итогам хамского ответа не страшна, а не опытного боярина-тяжеловеса. Поэтому и проглотили обиду, изначально понимая, что это просто блеф, но стараясь сохранить лицо перед стратегическим партнером на будущее.
Понимал и сам посол Фома, и пославшие его османы, видевшие в далекой Москве вассала и пушечное мясо. А еще потенциального конкурента, которого нужно ослабить, чтобы не мешал в степи и на Кавказе. Даже вселенские патриархи, называя московского патриарха братом, всё же считали его ниже рангом и предпочитали окормлять западнорусскую паству напрямую из Константинополя, а не опосредованно из Москвы.
Понимали это даже витебские повстанцы, искавшие защиты от карателей Сапеги у казаков в Киеве, а не у царя в Москве. В Москве даже беженцев из Белоруссии принимали с подозрением, считая недостаточно православными и заставляя креститься повторно.
В общем все всё понимали, но вышло как-то максимально неудобно. И хранить память о временах, когда над твоими послами могли безнаказанно глумиться все соседи, а в Думе было полно национальных предателей было неприятно и необязательно.
Плохое хочется забывать, когда приходит хорошее. Видимо поэтому (а также из-за эпического московского пожара 1626 года) от Земского собора 1621-22 практически не осталось документов. Лучше так, чем еще одна самоубийственная атака как у Годунова на Дагестан, а у Шуйского – под Клушино.
А пожар 1626 года, ставший одним из главных моментов неспокойного царствования первого Романова, станет главным героем следующей статьи.