Когда бабушка умерла, мне достался её старый фибровый чемодан. Тяжелый, углы обиты жестью, замок заедает. Мама сказала: «Выкинь этот хлам». Но я, как любой внук, хранящий память о детстве у бабы Шуры в деревне, поволок чемодан домой.
Внутри пахло сушеной мятой и чем-то кислым, аптечным. Сверху лежали вышитые рушники, какие-то квитанции 1963 года и тяжелая перьевая подушка в желтом напернике. Я хотел уже закрыть крышку, но подушка была подозрительно твердой. Не просто сбитый пух, а что-то внутри, словно там кирпич.
Я вспорол шов ножницами. И вытащил Её.
Это была кукла. Старая, еще довоенная, кажется, немецкая. Голова из папье-маше, руки-ноги на веревочках. Но дело не в возрасте. Дело в том, что кукла была обмотана черной шерстяной ниткой крест-накрест, а вместо глаз у нее были пришиты два круглых зеркальца. Знаете, такие маленькие зеркала для рукоделия, которые в советские наборы для вышивания клали.
Я, дурак, повертел ее в руках и отложил на тумбочку. Зеркальцами вверх.
Ночью я проснулся от того, что в комнате словно кто-то ходил. Не шаги, а так — шуршание ваты. Я включил ночник, посмотрел на куклу и чуть не заорал. В ее зеркальных глазах отражался свет от ночника, но не просто свет — в левом глазу отражался угол моей кровати, а в правом — дверной проем, в котором отчетливо виднелся чей-то локоть. Я вскочил, включил верхний свет — в проеме никого. Но в зеркальце куклы локоть остался. Застывший. Ждал, пока я снова лягу.
Утром я поехал в деревню к тете Вале, соседке бабушки, которой под девяносто, но она еще в уме. Я молча выложил куклу на стол.
Тетя Валя побелела. Перекрестилась мелко, как муху отгоняла.
— Достал? — спросила она почему-то шепотом. — Значит, Анна Степановна ушла. Больше не держит.
Она рассказала мне то, от чего у меня волосы на руках встали дыбом. Оказывается, в их деревне после войны была бабка-знахарка, которая делала такие куклы не для игры. Это называлось «Подменыш».
Если в доме жила тяжелобольная старуха, которая долго мучилась, или ребенок, который угасал неизвестно от чего, заказывали такую куклу. В зеркала вшивали частичку больного — прядь волос или слюну на ватке. Куклу клали под подушку больному. Считалось, что та, что приходит за душой, увидит в зеркалах двойника и заберет куклу вместо человека. Но была одна жуткая деталь: куклу ни в коем случае нельзя было доставать после смерти хозяина и класть лицом вверх. Она продолжала искать, кого бы отразить.
— Твоя бабушка, царствие небесное, уходила тяжело. Три года лежала пластом, а потом вдруг легко отошла. Я еще удивилась — с чего бы? А вон оно что... Подушку эту она сама зашила и велела никому не трогать. Видать, пока ее душа тут была, кукла на нее смотрела. А теперь ты ее достал. И теперь она на тебя смотрит. Ищет, кого бы в дверном проеме отразить.
Я вернулся домой. Куклу я не сжег — рука не поднялась, все-таки бабушкина вещь. Но я сделал проще: замотал её обратно в черную нитку, зашил в новую наволочку и положил в самый дальний угол антресоли. Зеркальцами вниз.
Иногда ночью я просыпаюсь и смотрю в темный угол потолка, где лежит антресоль. И мне кажется, что я слышу, как там тихо-тихо трескается папье-маше. Словно кукла пытается перевернуться.
А у ваших бабушек были странные куклы или игрушки, которые вам не разрешали трогать? Может, кто-то помнит такие же зеркальца в старых сервантах? Пишите, не держите в себе.